— А что ж тут такого? — сказал циклоп, выпрямившись во весь рост. — Это моё завещание обществу!
— Ты ему завещаешь чудовище?
Единственный глаз загорелся весёлым огоньком и смягчился. Симон стиснул тяжёлыми руками худые руки своего молодого друга.
— Бедное маленькое чудовище! Оно боится своей тени… Ну, ничего, я тебя знаю, ты будешь бороться… Хочешь не хочешь!.. Кто быком родился, быком умрёт. У того не вырежут… Но это твоё дело! Мне этим заниматься нечего… Я тебя вот для чего вызвал, мой мальчик (в такую минуту я лгать не стану): можно иметь дублёную шкуру и сердце потвёрже кулаков, можно ненавидеть людей и жалеть, что не удалось взорвать всю лавочку, а всё-таки, когда собираешься исчезнуть, минутами чувствуешь слабость в ногах, и язык, пересохший бычий язык, так и чешется от желания один раз, ещё один-единственный раз лизнуть шерсть другого бычка…
Он взглянул на Марка, и Марку захотелось спрятаться. Симон чувствовал, как дрожат его руки. Он шепнул Марку с грубоватой нежностью:
— Тебе было бы очень трудно меня поцеловать?
Ни живой, ни мёртвый Марк поцеловал его.
— Благодарю. Ступай! — сказал Симон. — Я любил тебя одного.
Марк не мог найти двери. Симон с братской заботливостью проводил его. У Марка не хватало сил обернуться и сказать «Прощай!» человеку, обречённому на смерть.
На другое утро голова свалилась.
Все эти дни Марк откровеннее, чем когда-либо, делился в письмах своими мыслями с матерью. Для душ близких разлука — самое большое благодеяние: она освобождает их от застенчивости, она ломает все лежащие между ними преграды.
Это была странная переписка. Никто бы не подумал, что это переписка матери и сына. Они оба чувствовали, что стоят вне пределов общества. В глубине души они были не только свободны от его предрассудков, от его условной морали и от его законов, — к этому в наши дни пришли тысячи мужчин и женщин. Безошибочный инстинкт помог им выработать для себя свои собственные законы, свой собственный моральный договор о союзе и единстве, тайный договор между матерью и её детёнышем, заключённый в джунглях и продиктованный самою природой. По мере того как детёныш подрастал, их отношения менялись, мать незаметно превращалась просто в старшую и более близкую. Ведь теперь они на одном берегу, и водный поток больше их не разделяет: они пьют из него рядышком. Каждый приносит другому свою добычу — свой опыт жизни в джунглях; они им делятся — и новым и старым. И нельзя сказать, чтобы самый старый опыт казался молодому устарелым, нельзя сказать, чтобы старшая считала несущественным последний опыт младшего.
Марк написал ей всё о драме, с которой жизнь столкнула его так близко, что нож гильотины, падая, казалось, просвистел над самым его ухом. Он писал, что если нож упал не на его шею, то это простая случайность: Симон мог быть Марком, а Марк — Симоном. Отчаяние, безумие, преступление живут в каждом из нас. Одному удаётся устоять, другой сваливается, — кто может сказать — почему? «Это был он, но мог бы быть я. Я не имею права никого осуждать…»
Его не удивляет ответ Аннеты:
«Нет, ни ты, ни я, — мы не имеем права осуждать этого несчастного…»
Она пишет о Симоне с жалостью человека, который всё понял. Однако она прибавляет (и сердце Марка подскакивает):
«Но это неверно, мой дорогой, что он мог быть тобой, что ты мог быть им. Ты — это только ты: мой плод… Его можно сорвать с дерева. Но червивым он быть не может… Преступление и позор живут, — да, я это знаю, — и в тебе и во мне. Но они никогда не обретут власти над нами. Как бы тебя ни тянуло… (А тебя тянуло!.. Ты мне об этом не говорил, но я догадываюсь… Да и почём ты знаешь: может, меня самое тянуло?..) Но, слава богу, преступление и позор сами отворачиваются от нас!»
Марку становится жарко. Он дрожит… «Тебя тянуло…» И её, её тоже «тянуло»… Она так прямо ему об этом и пишет… Одним движением она смела его тайный страх. Если уж она находилась у края тех же пропастей и всё-таки устояла, он, мужчина, должен устоять и подавно. Однако, чтобы испытать её, он заходит в своей откровенности дальше, чем когда бы то ни было. Он описывает ей то безумие, которое молодые люди порой вынашивают в себе и от которого он очнулся внезапно, задыхаясь, судорожно шевеля пальцами, в минуту, когда он был на грани подлости. «Что я ей написал!..» — думает он. Но она ему отвечает:
«Ты был на грани. Ты заглянул в бездну. Это хорошо. Теперь ты не будешь застигнут врасплох. Я затем и создала своего Марка, чтобы он рисковал. Но я создала его и затем, чтобы он умел сопротивляться. Рискуй! Я тоже рискую, и я рисковала. Погибнуть суждено не всем».
И прибавляет со своей непринуждённой, серьёзной и насмешливой улыбкой:
«Я двадцать раз пробовала. Мне это никогда не удавалось. Искуснее меня ты не будешь. Смиримся, мой мальчик, и поцелуй меня!»
Дойдя до этих строк, Марк затрепетал от радости. Пол заходил у него под ногами. Вместе с дымом сигареты он выпустил всё своё затаённое, чего он всегда стыдился.
«Иди в другие лёгкие!»
В этот день на улицах он вдыхал всё тот же загрязнённый воздух. Но он говорил себе с вызовом и насмешкой:
