Был ещё младший брат, мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. Он обожал Асю[237], делился с ней мечтами о любви и творчестве. По первому зову трубы он ушёл с компанией почти безоружных гимназистов — таких же безумцев, как он, — воевать с большевиками. Все эти мальчики были перебиты.
Ася осталась одна на дорогах бегства. Каждая остановка была отмечена для неё муками и позором. Не однажды приходилось ей стрелять, и она рисковала поплатиться жизнью всякий раз, как безумный бег останавливался. Но неистовое желание жить, свойственное каждому молодому существу, лихорадочное возбуждение, которое оно поддерживает в мозгу, застилали ей глаза красной пеленой и вонзали шпоры в бока. Она это знала. Она этого хотела. Она задыхалась от отвращения и презрения к самой себе. И так как надо было чем-то питаться, чтобы жить, она питалась презрением.
Ей удалось, наконец, добраться до прибежища на Западе, до песчаного берега среди скал — Парижа. На этом шумном берегу виновники кораблекрушения воровали у пострадавших последние обломки. Крабы, выброшенные океаном, попадали в одну корзину и пожирали друг друга. В Париже Ася отошла в сторонку. При первом же соприкосновении с эмигрантами, которые расположились здесь лагерем с самого начала Революции, Ася почувствовала холод и замкнулась: они были ей ещё более чужды, чем сама чужбина. Они утратили связь с жизнью; они уже ровно ничего не понимали; они продолжали разглагольствовать, спорить, приказывать, не замечая того, что они мертвы. При встрече с ними Ася каждый раз с омерзением отшатывалась: «Они мертвецы… мертвецы… Как они этого не чувствуют?» Но они это чувствовали — и бились в судорогах безнадёжного отчаяния. Они выли, они взывали к богу, к чёрту, к царю, к смерти. Они желали смерти своих близких, смерти своих врагов, смерти всего человечества. Если Европа, если мир не хотят их спасти, пусть Европа и мир погибнут вместе с ними! Кровавое безумие овладело этими мозгами, погружёнными в бред мистики и в бред алкоголя… Ася удирала от них, она ненавидела их болтовню, их исступление, их пустоту. Она ненавидела всё, что напоминало ей прошлое, и удирала. Она утопала в одиночестве, как в бездонной пучине, — в большом городе одиночество особенно страшно. Этот город не более понимал русских, которым дал приют, чем русские, — да и она сама, — понимали его. Они жили в этом городе и презирали его. Ася держалась в стороне от живых. Она чувствовала, что принадлежит к затонувшему миру.
Но погибнуть она не могла. Она была создана из материала, не поддающегося разрушению, — меняться может лишь форма. Как существа подводного царства приспосабливаются ко всякому давлению, так и она могла видеть без глаз и дышать без лёгких. Ничто не могло бы заставить её уйти раньше времени, даже её собственная воля.
