У неё были карие глаза с рыжеватыми точками. Марк, как загипнотизированный, уставился в эти рыжие огоньки. Потом его блуждающий взгляд упал на руку, лежавшую возле его лица. Рука была маленькая, мускулистая; на золотисто-смуглой коже, чуть выше указательного пальца, бледной полоской лежал шрам. Воспалённое обоняние Марка с жадностью и отвращением улавливало сернистый запах этой кожи. Он сделал последнее усилие, чтобы вырваться, и весь напрягся, но женщина держала его крепко. Лицо его налилось кровью, он раскрыл рот и некоторое время ловил воздух, как рыба на песке, бросая рыжим искоркам взгляд, исполненный отчаяния и мольбы; затем потерял сознание.
Он лежал голый, поперёк развороченной, грязной постели, одна нога у него свесилась на пол.
Непрошеная гостья просунула ему руки под колени и под худенькую поясницу и, положив беспомощное молодое тело на грязные простыни, осмотрела его и пощупала лоб. Затем пошла к себе, принесла подушку, чтобы подложить ему под голову, и осталась возле него.
Среднего, скорее маленького роста, она на вид казалась хрупкой, однако впечатление это было обманчиво. Худое, но крепко сколоченное, сильное тело; плоская грудь, но широкие бёдра и мускулистые руки. Лицо у неё было бледное, широкое, круглое и скуластое, а выражение, как у кошки, которая никогда не станет ручной. Глаза ясные — они оставались ясными, даже когда душу охватывало смятение: в них был кремень. Суровая складка волевого рта с чуть припухшей нижней губой, которую она имела обыкновение покусывать, и в этой складке — тень горестных воспоминаний и неумолимость. От неё веяло силой, которая захватывает, тревожит и связывает. Особенно доверять этой силе не следовало. У неё бывали периоды упадка. (Это была натура непостоянная…)
Она была русская эмигрантка. Два года назад, когда судьба забросила её в Париж, ей было двадцать лет. В начале революции ей исполнилось шестнадцать. Между семнадцатью и двадцатью годами она пережила двадцать жизней, а сколько смертей? Её носило по волнам гражданской войны. Восемнадцатилетняя девочка, она уже стала матерью. На Украине, во время налёта банды Махно на Екатеринослав, её ребёнок, её мальчик, был убит у неё на груди. В девятнадцать лет она, вместе с отступавшей армией Врангеля, попала в Турцию, где испытала все ужасы бегства, все жестокости и весь позор той купли-продажи, какую гостеприимная Европа предложила этим человеческим стадам: реакция сперва использовала их, толкнула их в пропасть, а потом бросила. Эта женщина познала истерию ненависти, которая хочет мстить и, в свою очередь, заставить страдать. Жестокости приводили её в содрогание, она неистовствовала при виде их и проникалась омерзением ко всем, кто бы их ни творил, будь то враги или люди из её собственного лагеря. Она познала крайности, на которые женщину толкает тело, изнурённое страданиями и лихорадкой страсти. Она познала часы отвращения к себе и к миру, к своей загубленной жизни; ей казалось, что жить дальше — невозможно. И, что было уже вовсе непостижимо, — познала и полное забвение того, что видела и пережила, и беспощадный возврат к прежнему. Страшные годы прошли для неё как головокружительный водоворот, из которого её сознание не сохранило почти ничего. Днём — пустота, голое место! Расплата наступала по ночам. Прошлое было всего лишь сон, галлюцинация. Она отбрасывала его от себя, недоумевая: «Кто это?..» Она оставила позади себя столько своих «я», изношенных, поруганных, удушенных!.. По ним шагало её новое «я». Как бы ни плевала она на жизнь, но жизнь жила в ней и хотела жить… Сейчас это была крепкая двадцатидвухлетняя женщина.
Её отец был профессором Казанского университета, он читал курс истории права. Это был крупный и почтенный представитель старой интеллигенции, которая послужила Революции ступенькой, но Революция скоро перешагнула через неё, разбила и толкнула навстречу самой злобной реакции. Она металась, как стрелка компаса, который сошёл с ума, и в течение нескольких недель перескочила от Керенского к Деникину, от социалистов-революционеров к постыдному сговору с белой контрреволюцией. У неё не было времени передохнуть и одуматься. Ураган ослепил её, она потеряла голову от страха и злобы и внезапно с изумлением увидела, что находится среди тех, кого всегда презирала, на кого смотрела, как на грязь, приставшую к подошвам. Она почувствовала себя обесчещенной, но было поздно, вырваться она уже не могла, — она была припаяна кровью, даже язык у неё был привязан. Не оставалось иного выхода, кроме как опуститься на дно, чтобы больше ничего не видеть и не слышать, чтобы умереть. Фёдору Волкову посчастливилось: он умер в самом начале своего крестного пути. (Распятие существует не для одних только праведников: рядом с Христом было распято двое заблудших.) Его поймали при попытке к бегству, он дал себя расстрелять, не проронив ни слова, ничего не простив ни друзьям, ни врагам, ни самому себе, стиснув зубы и проклиная мир… Наконец-то ночь!..
