Ася рассказала о своём изнеженном и безмятежном детстве в тихом домашнем гнезде. Это был рассказ о том, как иной раз неожиданно и жестоко кончается сладость жизни… Благодушие, неустойчивость, разброд… аромат болотных лилий. Потоки слащавой, хотя и искренней любви, — грош ей цена, — любви к некоему неопределённому человечеству, потоки душевного холода и тайного самолюбования. А в то же время червь сознания подтачивает зрелый плод, готовый сорваться с ветки. Сил не хватает быть злым. Одна мысль о жестокости вызывала судороги. Люди с наслаждением вдыхали в себя тяжёлый, расслабляющий, душный, тошнотворный запах красивых яблок, которые гниют в погребе… Пресыщенные гурманы называли себя толстовцами, что не мешало им смаковать Скрябина и эластичные антраша гермафродита Нижинского. Однако принимали они и грубые откровения Стравинского, которые нравились, как нравится пряность… Грянула война. Но она шла где-то там… И это там было так далеко! Как декорация в глубине сцены. Она тоже была своего рода пряностью… И пятнадцатилетняя девочка смотрела, как распускаются цветы её грудей, и прислушивалась в своей рощице к её неуверенной песне любви… Эгоистическая пастораль продолжалась. Семья переехала в деревню, и жизнь протекала там без печалей и без лишений. В большом запущенном саду было полно земляники, крыжовника и сорных трав. Двое детей, брат и сестра, грызли подсолнухи и делились своими наблюдениями и своими мечтами. Они до тошноты объедались пирожками и стихами Блока и Бальмонта. В то время было модно увлекаться эстетизмом, приправляя его несколькими щепотками теософии, и на словах поклоняться народу. Народничество[242] — расплывчатая жалость и мягкотелая идиллическая вера в нищий, тёмный, немытый народ, таящий в себе сокровища непостижимой мудрости и доброты, которые дремлют в нём, как дремлет вода подо льдом. Религией Асиного отца был кабинетный идеализм — вера в благую природу, в прогресс человечества, который неуклонно шествует своей дорогой, в мудрость событий, даже в мудрость войны и поражения, после которых сам собой наступит золотой век: «святая Русь», как её понимала просвещённая и либеральная прослойка русской буржуазии во главе с её добрым гением, Короленко, которого намечали в президенты идеальной Республики будущего… Даже накануне великого Октябрьского штурма в Петрограде не понимали, что положение серьёзно. Так были уверены в своих силах, что даже не приняли мер предосторожности для самозащиты. И проснулись побеждёнными, не успев вступить в бой… Лицо мира преобразилось. Словно подземный толчок потряс всю страну, от края до края. Всё рушилось. Перемещение огромных воздушных масс разметало в клочья тысячи гнёзд. Стаи обезумевших птиц носились, сами не зная куда, падали и находили друг друга в водовороте бегущих армий. С жизни были мгновенно сорваны все покровы, все до единого. И тогда люди с изумлением увидели, сколько сгустившейся злобы и ненависти скопилось в сердце народа, который ещё вчера казался добрым и плакался на свою судьбу. Увидели зверя, увидели безумные глаза, увидели морду в крови, почувствовали его смертоносное дыхание, его похоть… Слуга, которому привыкли доверять, на глазах у которого выросли дети, который с покорной и добродушной заботливостью нянчил их, внезапно сделался опасен, как дикий зверь: он пытался изнасиловать господскую дочь… И вот началось бегство вместе со сторонниками Керенского, а они уже смешались с белыми. И среди своих, в своём собственном лагере, извержение тех же инстинктов. Пала последняя линия обороны: безумие овладевало молоденькой девушкой. Зверь дышал людям прямо в лицо. Люди становились похожи на него…
— И я тоже была зверем! И, что страшнее всего, я стала зверем без всяких усилий. Сразу… Значит ли это, что я всегда была зверем, что маска культурности, которую на нас напялили, тяготила нас и что у нас чесались руки содрать её с себя? Отец смотрел на меня с ужасом… Старики ведь не могут менять кожу. Пока он был жив, я ещё кое-как сдерживала себя. Да и то! Он умер, когда я была уже беременна. Его счастье, что он так и не узнал… Вместе с ним я похоронила ту, которой была раньше. Бросила её вместе с ним на дороге и ушла. Я её потеряла, я потеряла всё, даже своё имя, даже ощущение своей личности. Целых два года я жила без имени, как сумасшедшая, которая бегает за стадом, а стадо неслось бешеным галопом… Ещё и сегодня, ещё и сейчас у меня в глазах полно пыли. Чего я только не видела! Чего я только не делала! Чего я только не перенесла!
— Несчастная! Довольно! — сказала Аннета, сжимая рукой Асино колено. — Не надо бередить…
— А я хочу! — сказала Ася. — Я себя щадить не стану. Я уже сказала: если вам этот запах не нравится, — уходите!
