Она не щадила Аннету. Она не щадила себя. Она рассказала о страшном бегстве, об этом безудержном скатывании вниз, обо всех скачках и провалах. Она не пропустила ни одного унижения и не выказывала при этом ни сожаления, ни стыда. Рассказ её был точен, быстр и сух. Голову она держала прямо, глядела строго, и слёзы ей заменял дождь, струившийся по щекам. Аннета была захвачена. Она слушала не дыша. В это апрельское утро, которое непрерывный дождь обратил в аквариум, перед ней развёртывалась бредовая картина бегства, и она преклонялась перед суровой силой этой беспощадной, мужественной и сжатой исповеди, в которой не было ни искреннего, ни наигранного раскаяния. Аннета была так покорена волшебной силой образов, что даже не задумывалась над их нравственным смыслом. С бьющимся сердцем следила она за дьявольской охотой и уже сама не знала, принадлежит ли этот курносый профиль, с которого она не сводила глаз, скифской Диане или дичи, за которой Диана охотилась. А с зонтика, который она машинально держала, вода стекала ей на плечи.
Садовый сторож прошёл мимо и посмотрел на обеих женщин, но они его не заметили. Сделав несколько шагов, он обернулся, ещё раз взглянул на них, на их застывшие позы, дёрнул подбородком и ушёл. Мало ли на свете сумасшедших? В Париже к ним привыкли…
Ася рассказывала теперь о жизни в изгнании, о позоре и надругательствах, о рабском, губительном труде, который разбил столько душ, ещё и в эмиграции сохранявших гордость, или довёл их до сумасшествия. Но её душу испытания лишь закалили. Её спасли дикий порыв гордости и презрения, суровое одиночество, в котором она себя замуровала, откровение, посетившее её в этот ужасный период, когда она добровольно порвала все связи с жизнью и людьми, восторженное утверждение своего одинокого и потерянного «я», непостижимая сила этого неведомого «я», которое бросало вызов миру и не намерено было сдаваться. Двухлетняя ожесточённая борьба, в которой ей удалось защититься не только от посторонних, но и от самой себя, от своих собственных ловушек и душевных бурь. Аннета угадывала в Асе огромную силу, силу, не имевшую ни компаса, ни центра тяжести, силу, которая в одиночку билась над тем, чтобы найти этот центр, и не находила его. Она искала себе направление, искала смысл жизни в тяжком, беспросветном повседневном труде, полном самых гнусных унижений, в ужасах голода — и предпочитала всё это похлёбке, которую могла бы получить, если бы согласилась подчиниться какой-нибудь партии или какому-нибудь человеку. Аннета узнавала тот чистый алмаз суровой гордости, то неукротимое стремление к независимости, которые спасли её самое. Она сразу распознала их своим опытным глазом в хаосе женской души, которую опустошил катаклизм. И среди того, что было в этой душе наносного, она сумела разглядеть залежи моральной и духовной силы, погребённой под развалинами целого мира. Она видела их лучше, чем Ася, потому что Ася в своём исповедническом азарте ожесточилась на самое себя. Она говорила, говорила, — Аннета слушала, слушала и думала… Как долго это продолжалось?.. Час? Больше?.. В промежутке между двумя фразами рассыпался, как горсть дробинок, брошенных на медную чашу, бой часов из маленького лицея… Ася остановилась, потеряла нить, провела рукой по мокрому лбу… Она вышла из бездны и уже не понимала, что она там делала, зачем она всё это рассказала…
— Что вы тут сидите и слушаете меня?.. — грубо спросила она.
Аннета не успела ответить. Воспоминания продолжали всплывать.
— Я уже несколько лет к этому не прикасалась… Что это сегодня со мной? Что я наделала?..
Она вздохнула и машинально отжала волосы, намокшие от дождя, даже не заметив, что вода струями побежала у неё по спине.
— Ах, да!.. — сказала она. — Теперь вы знаете, кто я. Заберите вашего сына и уведите его!
— Хорошо, — сказала Аннета. — Ведь мы ищем комнату для него.
— Но сию же минуту! Чтобы он больше меня не видел и чтобы я его не видела!
— Это опасно?
— Я люблю его.
— А он вас любит?
Ася пожала плечами:
— Раз я люблю, то и меня любят.
— Что же я могу сделать, если он вас любит?
— Вы многое можете. Вы одна имеете на него влияние. Я знаю его. Я знаю вас. Я знаю, что вас связывает. У вас более близкие и более глубокие отношения, чем обычные отношения матери и сына.
— Откуда вы знаете?
— Я читала ваши письма.
У Аннеты перехватило дыхание.
Но Ася и не подумала извиниться.
— Я слишком долго ждала. Я хотела удалить его вчера вечером. Оказалось, поздно. Теперь несчастье уже совершилось.
— Несчастье?
— Он бы, наверно, сказал — счастье… Я бы тоже так сказала, если бы я послушала самое себя, если бы я не знала того, что знаю, того, что должно произойти… Так вот, уведите его, пока не поздно! Но торопитесь! Завтра я уже за себя не отвечаю… Я его заберу у вас, и он будет несчастен. Я этого не хочу. Но это неизбежно.
— А вы? — спросила Аннета.
— Я? Что — я?
— В чём ваше счастье? В чём ваше несчастье?
— Что вам до этого?
— Я прошу вас ответить.
— Это неважно.
— Вы сказали, что любите его.
— Конечно! Иначе зачем бы я с вами о нём заговорила?
