Марк расхохотался. Где ты, Мольер!.. Вот тебе ещё пожива, Жюль Ромен!.. Потом Марк вспомнил, что в мрачные дни, когда над Европой нависла угроза газовой войны, ни один крупный учёный, даже из тех, кто искренне желал её предотвратить, не согласился подчинить свои научные исследования общественному благу. Наука über alles!..[251] И в нём снова разгорелась злоба… Пусть эти одержимые от науки не ссылаются на своё бескорыстие. Решили спасти свою душу? Прекрасно! Но при этом они губят мою жизнь. Лучше бы они погубили свои души, а мне и другим спасли жизнь… Они злоупотребили вверенной им властью. И ответят за это, сурово ответят. Грядущее пролетарское общество вправе будет снова надеть на них оковы или хотя бы поставить под контроль общественных органов. Может быть, даже придётся закрыть кое-какие лаборатории, а кое-кому запретить дальнейшие исследования. Ничего худого не произойдёт! Primum, vivere…[252] Диктатура общественного блага над наукой…
Опять пути Марка вели к Москве. Он выругался…
«Нет, нет и нет!.. Не отрешусь от своего индивидуализма, но и не замкнусь в нём как в башне…»
Ему представилась шаткая башня Фелисьена с её колбами и спиртовками… Он вглядывался в неё с жестокой усмешкой Аси… Но усмешка относилась в равной мере и к нему самому. Он сердито согнал её тыльной стороной руки, словно докучливую муху… А муха вернулась. Вернулась и снова поползла по губам… Рот Марка кривила горькая усмешка над суетностью и пустотой отгороженного от всех прочих людей бесплодного индивидуализма. Не то плохо, что личное спасение весьма напоминало смертный грех эгоизма, плохо то, что оно вообще невозможно. Невозможно, ибо оно — абсурд. Как спасти ветвь, если само дерево обречено? Допустим даже, что ветвь будет зеленеть и после того, как дерево погибнет, но это всего лишь последние судороги, она тоже скоро увянет. Загнанный в своё «я» Марк, исследуя его, понял, что это «я» живёт и питается соками лишь благодаря каналам, которые соединяют его с необъятным «мы» коллектива. Чтобы спастись, надо спасти это «мы» или погибнуть вместе с ним… А как же гении угасших народов и веков? Они — брошенная в море бутылка, последний призыв погибающих! Но не всякому дано найти слова призыва! А какие слова найду я, Марк, чтобы они были достойны жить в веках? Если же мне нечего сказать (или пока ещё нечего… Быть может, со временем?..), долг повелевает мне бороться до последнего, спасая тонущий корабль.
Оставаться в стороне от борьбы других людей позволительно лишь гению или святому, на то они гении и святые, но тогда приходится вести борьбу ещё более трудную, ибо арена её — вечность; тут требуется полное самоотречение, полное самопожертвование, которое «свыше моих сил», — признавался Марк. «Надо хотеть лишь то, что по силам. И то, что по силам, я обязан хотеть и этого хочу. Раз я хочу спасти зелёную ветвь своей свободы, то хочу спасти и всё дерево. А раз я хочу спасти дерево, то хочу защитить его корни от грызунов, хочу действовать, пренебрегая опасностью. Те же, кто спокойно отсиживается вдали от ударов, погрузившись в свои мысли как в пуховую перину, не более чем малодушные и себялюбивые мещане. Высокие идейные побуждения, которыми они маскируют свою трусость, лишь присовокупляют к трусости подлость. Истинный индивидуализм не останавливается ни перед чем, он умеет расплачиваться, он умеет при надобности и проиграть битву… А почему бы и нет? На шахматной доске я всего лишь пешка. Другие сменят меня на посту. Наш девиз — держаться до конца, до последнего человека!»
Желая доказать себе, вопреки обидному упрёку Аси, всё ещё звучавшему у него в ушах, что его индивидуализм способен к действию и не поражён бессилием, Марк стал искать людей, к которым мог бы примкнуть. На реявших в те дни знамёнах (сын Аннеты охотно бы обошёлся без знамён, он не очень-то доверял флагам, но, видно, большинству людей нужна мишура) были начертаны три идеи, которые не могли не привлечь внимания Марка, жаждавшего деятельности: Независимость духа, Мир, Европа. В войну все три подвергались гонениям, и это говорило в их пользу. К ним вполне подходила подпись, которой Форен снабдил свою карикатуру на республику: «Как хороша была она во времена Империи!» Но что осталось от их красы? Марк с любопытством, к которому примешивалась большая доля недоверия, пошёл взглянуть, каковы они теперь. Красавицы явно попали в дурное общество. Некогда всеми покинутые, они были окружены ныне роем искателей. Марк принудил себя подавить отвращение, которое вызывали в нём женихи Пенелопы, молодые и старые авантюристы, пребывавшие не в спальне своей избранницы, а в её трапезной, где их привлекал богатый стол. Здесь первенствовали прожжённые политики, которые, обладая чрезвычайно гибким хребтом, умели пролезть в любую партию, движимую высокими идеалами, и привносили с собой гнилостную атмосферу болота.
