Надо признать, что в данном случае записать было куда выгоднее для Марка, чем для Аси. Что оставляла она за собой? Нанесённое ему оскорбление. Марк с горечью пережёвывал его. Он никак не мог отплеваться. Горький привкус долго ещё преследовал его, въелся даже в одежду; ему казалось, что он носит этот запах с собой и все его слышат. И долго ещё на него внезапно находили приступы ревности, он дрожал от ярости и муки уязвлённой любви и гордости, от невыносимой тяжести воспоминаний. Если это случалось с ним на улице, он спешил домой и там прятался от всех. Аннета, заметив, что́ с ним творится, не пыталась к нему проникнуть; она оставляла его одного: инстинкт подсказывал ей, что, как женщина, она тоже причастна к его несчастью и лишь растравляет рану. И она была права. В такие минуты его ненависть к Асе распространялась на всех женщин. Прикасалась ли к нему женская рука, задевала ли его прохожая на улице, Марк вздрагивал от отвращения. Подобно средневековым живописцам, изображавшим грешников, осуждённых на вечные муки, ему под одеждой мерещилась пасть адова — «бес похоти», что гложет и оскверняет плоть человека. Марк радовался, что у него сын. Будь у него дочь, он бы возненавидел её. И если, упаси боже, какая-нибудь нотка в голосе Вани, бессознательное или сознательное подражание (ведь эти обезьянки любят подражать взрослым) вдруг напоминали ему, что ребёнок — наполовину плоть от плоти, кровь от крови Аси, он резко отстранялся и отстранял от себя Ваню. Иной раз он неделями не навещал сына.
Ненависть, как магнит, держала Марка, и в этой одержимости его преследовало не только тело Аси, которое он сам мысленно преследовал и с радостью бы растерзал, но и её дух… Кто разберёт, где кончается одно и начинается другое? Для тех, кто любит, как и для тех, кто ненавидит, дух есть плоть, дух можно обонять, попробовать на вкус, ощупать, можно учинить над ним насилие, рвать его ногтями, зубами… Марк с остервенением травил, как зверя, дух Аси. Он перебирал все её слова, все её мысли, которые день за днём в течение многих месяцев вступали в единоборство с его словами и мыслями. Он разбивал её меч и подбирал обломки, чтобы снова разбить, но при этом в кровь резал себе руки. Мысли Аси были из крепкой стали! Они защищались, они нападали и, даже разбитые, проникали ему в тело. Проникали с тем большей лёгкостью: в ранах оставались обломки металла.
Марк яростно бился с догмами русского коммунизма, о которых Ася, сама их не разделявшая, обозлясь, спорила с Марком, — и всё из протеста против него, против его индивидуалистических идей (давно ли она тоже исповедовала их?), против той жизни, какую она вынуждена была вести по его вине. И в пику Асе, желая ещё больше отдалиться от неё, он упорствовал в своём индивидуализме, который она отвергала и высмеивала. Он погряз в нём по самое горло — так, что невмоготу стало дышать; ибо индивидуалист, если только он не сломает решётку, ограждающую длинный и тёмный туннель мистической интуиции, в конце которого слабо мерцают две-три звезды, оказывается замурованным в самом себе. Свободным от внешнего мира — да! Но какой ценой? Ты навечно заперт в одиночку! Обречён вести жизнь крота, роющего свои галереи под землёй… Но крот иногда хоть выбирается наружу, сооружает кротовые холмики. А что сооружали они, господа интеллигенты и индивидуалисты, именовавшие себя независимыми, что делали они, выбираясь на поверхность?
В надежде укрепить свой символ веры (или надежды), который сомнения и опыт успели порядком расшатать, Марк сблизился в эту пору со своим бывшим однокашником по Сорбонне, Фелисьеном Лероном.
