Всюду — справа, слева — бугорками подымались над землёй крохотные ходы, именуемые интернационалами мысли, пен-клубами и конгрессами чернильных приборов, — всевозможные объединения интеллигенции, а над ними возвышался Постоянный комитет литературы и искусства при Лиге наций. Взобраться на такую высоту, в ряды маститых, нечего было и думать. Если бы даже доступ туда не был закрыт и не охранялся так тщательно, всё равно не стоило забираться в эту тишь: чем выше подымаешься, тем меньше надобности действовать. Члены комитета не ударяли палец о палец, они только заседали. Да и к чему действовать, когда им так покойно, сиделось в креслах! А Марк, пусть не по своей вине, слишком долго не отдиравший зад от стула, испытывал теперь непреодолимую потребность двигаться, доказать себе, что он существует. Его обуял зуд деятельности. Внизу, на равнине, скорее можно было встретить «действующих».
Он и встретил их — они держались сомкнутыми шеренгами, потрясали кулаками и подымали шум на страницах газет и на международных банкетах. Но всё ради узких своих профессиональных интересов, ради охраны своих авторских прав, своих изданий, переводов, рекламы фирм по распространению согласно принципу: услуга за услугу. Не будем их порицать, каждый автор хочет — и желание это вполне законно, — чтобы книги его читали, а главное, раскупали: надо же как-то жить! Однако Марк, не отличавшийся снисходительностью, смотрел на это иначе. Его не привлекал «доходный» идеализм. После боя можете думать о добыче. Но сейчас битва только завязывалась. И не личных выгод надобно было искать, а опасностей. Однако очень скоро Марк убедился, что поиски выгоды вытесняют все остальные интересы, связывают его товарищей по рукам и по ногам. Во имя выгоды они вынуждены были стольким поступаться, что под конец одобряли весь этот мир, включая удары дубинки, сыпавшиеся на чужие спины, и уничтожение всех свобод, лишь бы мир их принял — сиречь: принял и оплатил их продукцию. Удивительное дело, этих столь искушённых профессионалов поражала мгновенная слепота, как только требовалось заклеймить общественные преступления «амфитрионов, у которых обедают» или мечтают отобедать, — властителей Франции, в чьих руках и почести и награды, или хлебосольных диктаторов. Только горсточка писателей — всегда одних и тех же — решалась протестовать, и то лишь ввиду отсутствия аппетита. Но эти протесты (Марк присоединял к ним и свой), столь же худосочные и унылые, как сами протестующие, не находили отклика; разоблачения повторялись изо дня в день, как и преступления, о которых шла речь. Под конец их просто переставали слушать. Наскучив всё одним и тем же, читатель в сердцах восклицал: «Опять!» — и переставал подписываться на газеты, где вечно моросило. Публике нужны были барометры, стоящие на «ясно», и лягушки на верхних ступеньках лесенки. Клеман Вотель[253] — вот это нам подходит!
Марка самого брала тоска от этих слякотных и бездейственных протестов. В конце концов они превращались в сделку с собственной совестью, в запасной выход, куда можно было бежать от опасностей действия или тягостного сознания собственного бессилия. Подписав десяток таких воззваний, Марк со злости сломал перо на первой же букве своего имени, и, переделав
