Зато цветущая физиономия Верона реже попадалась на глаза, вернее вовсе не попадалась. Уж скорее можно было увидеть его ловкие короткопалые руки: они, не теряя времени понапрасну, сновали туда и сюда и, хотя выписывали кривые между Францией и Германией, устремлялись прямо к цели, тут и там выхватывая самые лакомые куски добычи. В настоящее время он принимал участие в тайных переговорах, которые франко-германский интернационал промышленников вёл со «Стальным шлемом»[258] Гугенберга. Рассказал об этом Марку Жан-Казимир, — иначе бедняга Ривьер, забившийся в свою нору, вовек бы этого не узнал. Антагонизм сил мира и сил войны Марк до сих пор представлял себе крайне упрощённо. В один из своих наездов в Париж Жан-Казимир открыл ему глаза. Он сохранил к Марку своеобразную верность потаскушки, которая из суеверного благоговения, в память о прошлом, вызывающем нежность и лёгкую усмешку, раз в год уж непременно навестит первого своего любовника. Правда, нынешнее посещение вызывалось и любопытством, которое Жан-Казимир старался скрыть. Он, разумеется, слышал о семейной драме Марка, один из первых предсказал близкую беду и теперь старался прочесть на лице товарища следы катастрофы. Чем не зрелище? Но Марк, хорошо знавший своего Сен-Люса, поспешил опустить занавес: он надел личину бесстрастия. Однако ничего этим не достиг. Сен-Люс умел заглядывать в щёлочки и сказал себе: «Ого, здорово его задело!» Повышенный интерес Марка к политике он счёл (в чём не ошибся) средством отвлечься от нравственных мук, но глубины этих мучений Сен-Люс не подозревал, ибо помимо измены женщины Марка жёг огонь неудовлетворённой души, стремящейся разгадать своё предназначение. При желании Жан-Казимир мог бы сообщить Марку кое-какие новости о беглянке: у него имелись самые свежие известия о ней, полученные из дипломатических каналов французского посольства в Стокгольме, агенты которого пополнили досье Аси нелепейшими донесениями. С ехидством уличной девки, которая не столько по злобе, сколько из озорства мстит своей скрытной подруге, он вскользь упомянул о приятеле, «имевшем удовольствие недавно встретить г-жу Ривьер за границей». Марк и бровью не повёл, он ждал продолжения. Жан-Казимир взглянул на руку Марка, царапавшую ногтями обложку тетради, тоже подождал, улыбнулся — и снова заговорил о политике. Несколько секунд Марк никак не мог прийти в себя; в ушах у него стоял звон, он много бы дал, чтобы вернуть разговор к прежней теме. Но было поздно, и, внутренне бесясь, он пустился в рассуждения о деньгах, хитрости и власти — заговорил о ненавистной ему политике.
Жан-Казимир был в то время — ненадолго — атташе посольства в Берлине. Он имел все основания быть хорошо осведомлённым о франко-германских политических и финансовых тайных переговорах, ибо играл в них не последнюю роль. Как истая лисичка, учуявшая откуда идёт запах, ни на какие другие не похожий запах (какой это лишённый обоняния умник осмелился сказать, что деньги не пахнут?), он из двух сил — государство и деньги — избрал наиболее реальную. Под посольской ливреей он служил крупным промышленным магнатам. Даже сам посланник не подозревал о его махинациях. Существуют две французские политики, не столько противоположные, сколько развёртывающиеся в разных плоскостях: парадно-показная и глубинная. Жан-Казимир, как уклейка, ловко шнырял между поверхностью и дном реки. Им по обыкновению руководила не корысть (хотя он отлично умел хватать на лету добычу. Но при его ничтожном аппетите ему за глаза хватало крылышка мухи) — его влекла страсть к игре. Он был бы первоклассным игроком, если бы не один существенный недостаток — разгадывать карты противника доставляло ему больше удовольствия, чем хорошо разыграть свои собственные, — и второй, ещё более серьёзный недостаток — чересчур длинный язык. Он не мог удержаться от искушения всласть посмеяться над кем-нибудь в постели с хорошенькой женщиной или даже с глазу на глаз с первым попавшимся собеседником, физиономия которого ему понравилась. А ведь он лучше, чем кто-либо, знал, как дорого оплачиваются уши, умеющие слышать. Не зря одно время под его началом находился целый батальон ночных красоток. Но его неистощимое остроумие требовало выхода. И он полагался на свой живой ум, чтобы исправить вред, нанесённый игре остроумием. Если на то пошло, и играл он в эту игру лишь ради забавы, а не ради поживы. Кто в конечном счёте выиграет и кто проиграет, на это ему было наплевать. Иной раз он даже был не прочь заставить проиграть тех, ради кого старался выиграть… Орёл или решка! Смотря по настроению! Объяснялось это тем, что, как многие его хозяева, кондотьеры финансовых монополий, он был смешанных кровей и обладал моралью вольноотпущенника времён Римской империи. Он нигде не пустил корней.
Когда Марк принялся пиликать на скрипке европейского миротворчества, Жан-Казимир, болтливый, как уличная девка, не мог скрыть своего веселья. Его смешила беспомощность кузнечика, попавшего в осиное гнездо. Бедняга воображает, что трудится ради укрепления мира на земле.
