— Мир, милейший мой, теперь делается не прессой, не речами на форуме или в парламенте, не в министерских кабинетах, не на совещаниях дипломатов, даже не на полях сражений. Это всё давнее прошлое. Это устарело. Мир, как и война, в руках тех, кто держит завязки от кошелька: этих воротил какой-нибудь десяток, не больше. «Жизнь или кошелёк!». Они, впрочем, даже не оставляют тебе выбора. Решают за тебя сами. Твоя жизнь, твоя смерть в наших руках, миленький мой. В любую минуту. Стоит нам только захотеть!..
Марк подскочил как ужаленный. Вот глупое бахвальство! Даже как шутка, как ирония…
— Стоит вам захотеть?.. Стоит вам захотеть? Кому это вам? Кому? Уж не тебе ли, Блоха?[259] Ты ничего не можешь. Да ничего и не хочешь…
Но Блоха не отличалась обидчивостью. В данную минуту ей хотелось только подразнить Марка. И в этом она как нельзя лучше преуспела.
— Не велика блошка, а спать не даёт. Терпи!
И он принялся разматывать клубок своих секретных информаций. Марк, нахмурившись, слушал сначала безучастно. На третьей фразе он навострил уши. На десятой — ощетинился и зарычал. И каждое новое разоблачение встречал свирепым и бессмысленным рыком в ложноклассическом духе. Боясь проронить хоть слово, внимал он рассказу болтливого Меркурия, раскрывавшего уловки своих хозяев. Жан-Казимир с готовностью обнажал скрытые пружины политики — политики тех, кто управляет общественным мнением и государствами: всех этих «Ройял датч», «Стандард ойл» («Тебе нравится запах нефти? Ею теперь всё пропахло…»), «Комите де форж», Угольного треста, Шкода, Крезо и т. д. Блистая своей осведомлённостью (этот истый Скапен ничего не забывал!), он сыпал цифрами, называл точные даты и места заключения тайных соглашений, договоров, которые без ведома народа связывали государство по рукам и по ногам при пособничестве его же слуг — лакеев прессы и правительства. Он перечислял по пальцам крупные газеты, продавшиеся (тогда-то, за столько-то) тому или другому из этих людоедов, рассказывал, как их агенты через киоски, рекламные бюро, книжные магазины контролируют продажу газет, журналов, брошюр, всю печатную мысль. И по мере того, как он говорил, Марк всё глубже погружался в зловонное болото. Он задыхался. Свободная мысль шла свинцом ко дну. От неё оставалось лишь несколько пузырей, которые, лопаясь, расходились кругами по жирной поверхности. Марк отбивался, возражал, спорил. Но сам чувствовал, что говорит лишь для очистки совести. Едва он пытался что-либо отрицать, Жан-Казимир затыкал ему рот новым фактом; этому факту Марк мог противопоставить лишь беспомощное «не хочу» — протест младенца, которого взрослые, не спрашиваясь, пеленают, распелёнывают, шлёпают, утирают, укладывают, когда и как им заблагорассудится.
В конце концов Марк, совершенно пришибленный, сказал:
— Значит, всё, что мы делаем, всё, что мы в состоянии сделать, — всё это ни к чему? Остаётся только пустить себе пулю в лоб… Эх, если б можно было заодно покончить и со всеми с ними!..
Жан-Казимир, довольный произведённым впечатлением, великодушно протянул утопающему багор:
— Как знать! Быть может, это случится раньше, чем мы ожидаем… Никогда не следует отчаиваться в глупости сильных мира сего… Конечно, если рассчитывать на вас, на тебя и прочих платонических обожателей прекрасной Европы, она давно уже села бы в лужу, эта распрекрасная Европа, или лежала бы на дне Понта Эвксинского; бык вон куда её уносит… Но, быть может, в этом дурацком быке спасение. (Ты когда-нибудь видел бой быков?) И (милостям господним нет предела!) он не единственный, их два, три, четыре, целых полдюжины: тут тебе и белый бык, и чёрный бык, и красный, и Юнион-Джек[260], и свастика, и звёздный флаг, и, наконец, (прошу встать!) сине-бело-красное знамя трёхцветного лебедя из Сен-Пуэна[261], г-на Альфонса Ламартина, которое развевается над подвалами нашего банка (я говорю
— Мне расхотелось есть, — мрачно произнёс Марк. — Какая насмешка — нагуливать жир, чтобы завтра тебя послали на бойню!
— Как знать? Быть может, передышка протянется столько, сколько протянем мы.
— Тянуть лямку не значит жить.
— За рулеткой всегда найдётся место. Я ставлю, я играю, следовательно я существую.
