— А как ты можешь играть? Всё захвачено финансами, что же остаётся политике?
— Это самая тонкая игра. Политика держит чаши весов. Она в нерешительности, она колеблется и ставит на обоих партнёров, а сама исподтишка наблюдает, чья возьмёт. Игра состоит в том, чтобы угадать победителя хотя бы за секунду до финиша. Тогда получается, что ты впереди, и даже сами победители по глупости верят в это. Если, к примеру, начинают перевешивать финансовые круги, мы играем в франко-германское сближение. Если перетягивает тяжёлая промышленность, мы разоблачаем вооружение Германии и начинаем сами вооружаться. Когда силы примерно равны, мы одновременно и разоружаемся и вооружаемся; в нашей конюшне всегда наготове две упряжки: Мажино[263] и Бриан — война и мир. Кони лягают друг друга, кусаются, но больше для галёрки. На самом же деле это хорошо выезженные, не раз премированные старые одры, которые гордятся тем, что принадлежат конюшне Франции. Каждый терпеливо ждёт своей очереди. На какой бы номер ни пал выигрыш, мы ничего не теряем.
— Потому что вам нечего терять. Во что бы вы ни играли, вы ведёте чужую игру.
— В этом мире, милый мой, важно не то, что ты есть, а то, чем ты кажешься.
— Это ваша участь — казаться, ведь вы только тени. Но финансовые воротилы, с которых ты сейчас срывал маски, отнюдь не тени. Они предпочитают быть, а не казаться (и я их понимаю!).
— Ну что ж, значит, все довольны.
— Только не я. Я хотел бы, чтобы все вы околели.
— Так оно и будет. Я ведь говорил тебе. Потерпи немножко!
— Если тебя так мало трогает будущее, почему ты не стараешься, чтобы оно пришло поскорее?
— С меня хватит того, что я делаю. Старое судно ещё гордо распускает паруса, но оно дало течь, а мы вдобавок прогрызаем ему дно!
— Не лучше ли уж тогда перебраться на другой корабль — корабль красных и очистить море от вашей рухляди?
— Московский интернационал? — протянул Жан-Казимир, отодвигаясь. — Ну нет, дружище! Уволь! Не испытываю ни малейшего желания. Это не для меня. Игра, в которую они играют, чересчур серьёзна. Пропадает всё удовольствие. И потом, я не терплю плебса.
— Тебе больше по душе общество холуёв и шулеров.
— Что поделаешь? Я предпочитаю жуликов, умеющих держаться в обществе. Вместе с ними я грызу старый корабль. Ведь мы его любим.
— Раз так, любите на здоровье! Грызите всласть! И с ним вместе идите ко дну!
В тот вечер Марку особенно захотелось подышать воздухом Аннеты (он задыхался). Больше месяца как он у неё не показывался. Он не хотел, чтобы мать видела его смятение; он говорил себе: «Я должен спастись сам, доказать им…» (Кому? Аннете? Или другой, — той, что, покинув Париж, переписывалась с Аннетой?) Он хотел доказать той, чей образ он изгнал из своих мыслей (но мысль плутовала), «что он в силах обойтись без неё, что он и без неё может жить, верить, действовать». Этот молчаливый вызов, требовавший немалого напряжения воли, и спас Марка от гибели. Погибнуть — значило доказать правоту Аси… Но в тот вечер ему было невмоготу, лишь женское сердце, лишь женские руки могли разделить с ним непосильное бремя горечи и возмущения. Он выложил матери всё, что узнал от Жан-Казимира. Для Аннеты это не было неожиданностью. Дружба с Тимоном многому её научила. Она знала, что политика — кукольная комедия и что краснобаи из Белого дома, с Ке-д’Орсе, с Вильгельмштрассе и из Чекерса[264] не более как марионетки в руках владыки Капитала; знала, что ниточки перепутаны, ибо владыка Капитал — огромная гидра, головы которой постоянно между собой грызутся; но, чей бы ум и чьи бы руки ни управляли марионетками, всё равно господином политики всюду и всегда остаются Деньги. Что замышляет сейчас этот владыка? Заинтересовавшись новыми сведениями Марка, Аннета тем не менее выслушала его с поразительным хладнокровием; Марк не понимал такого равнодушия и про себя возмущался. Это не ускользнуло от Аннеты, и она с улыбкой заметила, что её уже ничем не удивишь! Всю войну, когда происходило взаимоистребление народов, деньги франко-германских металлургических концернов, наживавшихся на резне, вынуждали правительства и генштабы обеих стран свято оберегать бассейн Брие — курочку, несущую золотые яйца. И уговор этот честно соблюдался обеими сторонами, тогда как все другие договоры монархов, министров и государств превратились в клочок бумаги, а все человеческие и божеские законы без зазрения совести попирались. Если общественное мнение оставалось глухо к тревожным сигналам, кто поручится, что в будущем не произойдёт то же самое, если не худшее? К чему стесняться! Аннета иронически удивлялась тому, что «вседержители» мира даже чересчур щепетильны. Марк, ценивший лишь собственную иронию, сказал:
— Довольно!.. Если ты знала всё, что я сегодня узнал, как ты могла, как ты можешь с этим мириться?
— Я не мирюсь, — сказала Аннета. — И в этом смысл моего существования.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я ни с чем не мирюсь, мой дорогой мальчик. Но что есть — то есть. Я существую.
