Очарованная душа полностью

— Но кто же ты такая? Кто я такой? Не мириться — мало. Чего мы хотим? С кем нам идти? С теми ли, кто делает ставку на мир, или с теми, кто ставит на войну? Для тех и других это не более как выгодная операция. В первом случае Европа (нет, это слишком громко сказано! — наш Запад) выгадывает двадцать — тридцать лет вооружённого мира. Но когда видишь, что прикрывает собой этот мир, во что он обходится и ещё обойдётся всему остальному человечеству, можно ли, могу ли я быть с ними? Этим миротворцам нужен не мир, а деньги. Деньгам же сегодня нужен мир, завтра — война. Мира нет, его не существует.

Аннета сказала:

— Мира нет и не было. Под личиной мира прячется война. Такова их цивилизация. Цветы прикрывают могильный ров. А благонамеренным людям только того и надо. Лишь бы видеть цветы, а не яму! Для них не тот враг, кто роет могилу, а тот, кто заставляет увидеть её под цветами… Им важно одно: оттянуть елико возможно тот день, когда они сами попадут на кладбище. Сохранить иллюзию, будто могильщик о них позабыл. Так вот они и живут. Мир, их мир — это невысокая кладбищенская ограда, за которой не видно (при желании не видеть) тех, кого погребают, — эксплуатируемых и угнетённых, тех, что платят медленной агонией, как ты правильно сказал, за сытую, а то и роскошную жизнь других.

— Так что же делать?

— Бороться за наш мир и вести нашу войну. У нас нет с ними общих понятий, каковы бы ни были слова, которые мы произносим.

— Я перешагиваю через кладбищенскую ограду.

— Ногтями я процарапала дыру в стене и в щель вижу свет над привольем полей.

— А я ничего не вижу, не хочу видеть, если другие не увидят вместе со мной. Либо вместе со всеми остаться слепым, либо вместе со всеми узреть свет.

Аннета поцеловала сына в глаза.

Тогда-то я и встретил впервые Марка. Я был проездом в Париже и остановился в маленькой гостинице возле Сорбонны. Уже три или четыре года, как я не жил во Франции. Марк обнаружил у Аннеты мою недавно вышедшую книгу о Ганди. Заинтересовался ею. В тёмной чаще леса, где-то в самом конце дороги открывался просвет. Марк старался понять, должен ли он идти в этом направлении. Он колебался, он был на распутье. Однажды утром он пришёл ко мне в маленький холл гостиницы, по которому то и дело сновали люди. И никак не мог набраться духу заговорить. Я оглядел стоявшего передо мной тощего настороженного волчонка, его нервные руки, застенчиво-сердитый взгляд прекрасных светлых глаз, казавшихся сейчас тёмными, и понял, что с ним творится. Я повёл его в свой неприбранный номер, где кровать ещё стояла незастланной и всё было раскидано. Извиняться не было надобности. Прекрасные глаза просияли. Недоверие, которым он вооружился, вдруг сменилось наивной признательностью. И он сразу заговорил.

Не впервые молодые люди советовались со мной, выбирая маршрут жизни: я стал своего рода агентом бюро путешествий, и не раз приходилось мне направлять кого в Азию, кого в Москву, ибо одна из двух звёзд, горящих на Востоке, отражалась в зрачках многих юношей и девушек. Но в глазах моего волчонка я увидел отблеск нескольких звёзд: снопы лучей скрещивались, сталкивались; они гасли и снова вспыхивали, а порой их заволакивали тяжёлые тучи. И пока Марк, лихорадочно и сбивчиво выпаливая слова, утверждал своё согласие с учением героической пассивности и непротивления, претворённым в действие Махатмой Ганди, и старался прочесть в моих глазах свой путь, — мне становились ясны вся необузданность его натуры и кипевшие в нём противоречивые страсти, и я понял, что влечёт его не покой любви, а её битвы, не отдохновение веры, а нетерпеливая жажда действовать согласно её правде. Но правды этой он ещё не нашёл, он только искал её, он видел несколько разных путей, и всё его юное существо раздирали противоречия.

И я высказал ему это, ибо видно было с первого взгляда, что он из тех юношей, которые не способны лукавить с собой, тешиться иллюзией. Однако иллюзия нужна им не меньше, чем другим. Но, вкусив от неё, Марк и ему подобные терзаются угрызениями совести: ведь иллюзия — не их пища, и они не успокаиваются, пока её не изрыгнут… Я сказал Марку:

— Ваша правда заложена в самой вашей натуре. Не изменяйте своей натуре, не насилуйте её, чтобы примениться к чужой. Вы не созданы для брака! (Я заметил, как у него горько скривился рот.) Вам и с собой-то нелегко ужиться! В вас есть и мужское и женское начало, и «за» и «против», и «да» и «нет», и страстность и отвращение к насилию, притязания непомерно раздутого «я» и потребность жертвовать собою. Не отрекайтесь ни от чего! Сберегите в себе всё! Страдайте, стремитесь к прекраснейшей из всех гармоний — к чёрному мёду диссонансов!.. «ἐϰ τῶν διαφερόντων ϰαλλίστην ἁρμονἰαν…»[265]

— Вам хорошо говорить! А если гармония немыслима?.. Во всяком случае, для меня немыслима?..

— В такой мужественной и честной натуре, как ваша…

— Что вы знаете о моей натуре?.. Что знаю я о ней сам?