— Я-то о ней знаю… Если такой душевный поединок начался, если он так долго не замирает, и если в него вовлечены противоборствующие силы — те боги, которые сражаются, окутав себя тучами и молниями, внутри вас, значит это и есть необходимое звено великой битвы, той Илиады, которую пишет и творит человечество. И чем больнее наносимые и получаемые удары, тем бесспорнее героическая необходимость борьбы.
— А если я погибну в борьбе?
— Погибни, мой мальчик! Stirb und werde![266] (Простите, что я говорю вам «ты».)
— Прошу вас! Спасибо…
Порывистым движением он положил руку мне на колено и сжал его своими нежными и сильными пальцами, потом, словно устыдившись, отдёрнул руку…
— Я готов умереть. Мне не страшно. Я бы рад!.. Но не хочется умирать, не принеся пользы. Не себе! Не себе одному! Не для того, чтобы спастись, как спасаются эти трусы, эти эгоисты мысли и религии…
Он стал мне бесконечно дорог. Я взял его за руку.
— Не беспокойся! Придёт час. Ты пожертвуешь собой ради людей. Случаев к тому в наше время более чем достаточно. Потерпи. Случай представится. Жди! И будь готов!..
Он встал, и я встал. Он пытался что-то сказать и не мог. Но рука его, которую я держал в своей, сказала за него. Смутившись, как молоденькая девушка, он бросил на меня благодарный взгляд и ушёл.
Больше я с ним не встречался и только раз видел его издали, но он меня не видел (об этом речь будет впереди). Однако, как я узнал впоследствии, он был благодарен мне за то, что я не пощадил его, не скрыл, что вижу в нём человека, которому предстоит принести себя в жертву и для которого эта жертва будет гордостью и радостью.
Но пока преобладала печаль: золото мёда отливало чернотой. Трагическое видение ложилось на дорогу мрачной тенью. В двадцать лет нелегко отказаться от победы (в том смысле, в каком её понимает мир, презренный мир — так бы и растоптал его!) Но недаром Марк был сыном Аннеты. Его сердце билось сильнее при мысли об иной победе, победе Сократа и человека, распятого на кресте, Яна Гуса и Джордано Бруно, победе тех, кто расплачивается за радость других своей кровью. «Durch Leiden Freude»[267]: от удара копья — родник, и пусть напьются жаждущие олени! «Sicut cervi…»[268]. Он и гордился и печалился (бедняжка), что я отметил его с первого взгляда. Значит, это начертано у него на челе? Пусть даже так. Спасибо тем, кто, говоря с ним, следует единственному закону — правде! Ибо теперь он окончательно убедился, что это и его собственный закон; назначение его — хранить верность правде. Страдать, заблуждаться, противоречить себе, быть может когда и оступиться, угодить в грязь, но быть правдивым! Он поднимется. Он смоет с себя грязь. Правдивая душа не может быть проклята. Могильный червь бессилен против нетленной правды. И сердце Марка переполнялось при мысли, что этот его, Марка, собственный закон правды заложен и в душе Ганди, к которому его толкал слепой инстинкт самозащиты, хотя ему предстояло следовать по иному пути. (Я открыл ему символ веры маленького, тщедушного человека с непреклонной волей, который вёл за собой триста миллионов людей: «Бог есть правда».)
Итак, нельзя было отрекаться ни от одной из сокрытых в нём сил, даже если они враждуют между собой, даже если, вгрызаясь друг в друга, они вгрызаются ему в нутро. Независимость личности и способность жертвовать собой коллективу. Маркс и Ганди. «Still Voice»[269] дщери господней, вечной души, и сокрушительное «ананке»[270] исторического материализма с молотом и наковальней — сила, кующая и перековывающая общество. Соединит ли Марк когда-нибудь оба металла в единый сплав, красивый и прочный? Или погибнет, раздавленный между молотом и наковальней?.. Умрём, увидим… А пока — бей молотом! Своею плотью, своею болью!.. Сгори, если нужно, но не давай угаснуть огню!
Аннета в те дни с волнением наблюдала огонь, горевший в глазах её мальчика. Но он ничего не сказал ей о нашей встрече. Душевный подъём у него длился несколько дней, потом спал, растворился в досадных мелочах постылых будней. Но на дне души оставался жар, который ничто уже не могло угасить.
