Бриссо благоразумно пошли навстречу желаниям Аннеты отложить свадьбу: они боялись, что, поспешив, испортят дело. Но сочли необходимым пока окружить Аннету заботами. Нельзя предоставлять её самой себе: девушка со странностями, как бы не выскользнула из рук.
Приближалось Вербное воскресенье. Бриссо пригласили Аннету провести Пасху у них — в бургундском имении. Аннета приняла приглашение неохотно: было соблазнительно и страшно — страшно, что отягчит цепи, которые уже связывали её, страшно, что совсем потеряет себя или всё разорвёт, страшны были и всякие другие вещи, поопаснее, в которых ей не хотелось разбираться. Она и не пыталась расстаться с влюблённостью и нерешительностью, которыми убаюкивала себя, — всё это немного тяготило её, но была в этом и своя прелесть. Хотелось, чтобы такое состояние продолжалось долго, долго. Но она хорошо понимала, что это вредно и что она не имеет на это права… перед Рожэ.
В конце концов она решилась откровенно сказать о своих тревогах сестре. Она ещё и словом не обмолвилась Сильвии о своей любви к Рожэ, а ведь поверяла ей всё: часто рассказывала о других своих вздыхателях. Да, но других-то она не любила! А вот имя Рожэ утаивала.
Сильвия разахалась, назвала её «тихоней» и хохотала как сумасшедшая, когда Аннета попыталась объяснить ей причину своей нерешительности, своих сомнений, терзаний.
— Ну, а твой птенчик хорош собой? — спросила она.
— Да, — ответила Аннета.
— Любит он тебя?
— Да.
— И ты его любишь?
— Люблю.
— Что же тебя удерживает?
— Ах, всё это так сложно! Как бы это объяснить? Я его люблю… Очень люблю… Он премилый!
(Она принялась с увлечением описывать его под насмешливым взглядом Сильвии. Вдруг замолкла.)
— Очень, очень люблю его… И в то же время не люблю… В нём есть что-то… Не буду я жить вместе с ним… Никогда не буду… И потом… Потом он чересчур уж меня любит. Так и съел бы меня.
(Сильвия расхохоталась.)
— Правда, так всю и съел бы, всю мою жизнь, мысли мои, воздух, которым я дышу… О, мой Рожэ любит поесть! Одно удовольствие видеть его за столом. Аппетит у него хороший. Но я-то не хочу, чтобы меня съели.
Она тоже смеялась от души, и Сильвия смеялась, обняв её за шею и сидя у неё на коленях. Аннета продолжала:
— Ужасно вдруг почувствовать, что тебя вот так, заживо, проглотили, что не осталось у тебя ни капельки своего, что ты не можешь больше ни капельки своего сохранить… А он этого даже и не подозревает. Любит меня до сумасшествия, но, по-моему, он, знаешь ли, и не старается меня понять, даже не думает об этом. Пришёл, взял, унёс…
— Чертовски приятно! — вставила Сильвия.
— У тебя одни глупости на уме! — сказала Аннета, обнимая её.
— А что же у меня должно быть на уме?
— Замужество. Это дело важное.
— Важное? Положим, не такое уж важное!
— Что? Отдать всю себя, ничего не сохранить — и это не важно?
— Да кто об этом говорит? Только сумасшедшие!
— Но он хочет завладеть всем!
Сильвия хохотала, извиваясь, как рыбёшка.
— Ах ты, Птичка! Преглупенькая! Простачок-дурачок!..
(Ничего сложного, казалось ей, тут нет: говори, что хочется, отдавай, что хочется, а всё остальное сохраняй да помалкивай! Она, любя, трунила над мужчинами и их требованиями. Не очень-то они хитры!)
— Да, но ведь и я — я тоже не хитра, — сказала Аннета.
— Уж это так! — воскликнула Сильвия. — Ты всё принимаешь всерьёз.
Аннета с сокрушённым видом согласилась.
— Просто несчастье какое-то! Хотелось бы мне быть такой, как ты. Вот ведь выпало человеку счастье!
— Давай меняться! Уступи мне своё! — предложила Сильвия.
Аннета совсем не хотела меняться. Сильвия ушла, приободрив её.
И всё же Аннета не понимала себя! Была сбита с толку.
«Занятно! — раздумывала она. — Я хочу всё отдать. И хочу всё сохранить!..»
На другой день — то был канун отъезда, — когда она, сложив вещи, опять начала мучить себя, пришёл нежданный гость и усилил её тревогу, которую она вдруг осознала яснее. Ей доложили о Марселе Франке.
Он любезно и учтиво поговорил о чём-то, а потом намекнул на помолвку — Рожэ не делал из неё тайны. Мило поздравил Аннету; в его тоне и глазах было что-то ласково насмешливое, сердечное. Аннета чувствовала себя с ним непринуждённо, как с прозорливым другом, которому не нужно всё говорить и от которого нечего скрывать, потому что понимаешь его с полуслова. Заговорили о Рожэ, которому Марсель Франк завидовал — и с улыбкой признался в этом. Аннета знала, что он говорит правду, что он влюблён в неё. Но это им ничуть не мешало. Она спросила, какого он мнения о Рожэ, — молодые люди были хорошо знакомы. Марсель рассыпался в похвалах, но она настаивала, чтобы он рассказал о нём не такие общеизвестные вещи; поэтому Марсель шутя ответил, что описывать Рожэ не к чему, — ведь она знает его так же хорошо, как и он. И, говоря это, он в упор смотрел на неё таким проницательным взглядом, что Аннете стало не по себе и она отвела глаза. Потом она тоже в упор посмотрела на него, подметила его тонкую усмешку, доказывавшую, что они поняли друг друга. Разговор зашёл о каких-то пустяках, как вдруг Аннета прервала его и озабоченно спросила:
