— Скажите откровенно: вы находите, что я не права?
— Никогда не осмелюсь заявить, что вы не правы, — ответил он.
— Без любезностей, пожалуйста! Только вы и можете сказать мне правду.
— Вы же знаете, что положение у меня особенно щекотливое.
— Знаю. Но ведь я знаю и то, что оно не повлияет на искренность ваших суждений.
— Благодарю! — сказал он.
Она продолжала:
— Вы считаете, что и Рожэ и я — мы не правы?
— Считаю, что вы ошибаетесь.
Она опустила голову. Потом сказала:
— И я так считаю.
Марсель не ответил. Он всё смотрел на неё и всё улыбался.
— Почему вы улыбаетесь?
— Уверен был, что вы так думаете.
Аннета вскинула на него глаза.
— Теперь скажите, какое у вас мнение обо мне?
— Ничему оно вас не научит.
— Зато поможет лучше во всём разобраться.
— Вы влюблённая бунтарка, — ответил Марсель. — Вечно влюблённая (простите!) и вечно бунтующая. У вас потребность отдавать себя и потребность сохранять себя…
(Аннета привскочила — не удержалась.)
— Я обидел вас?
— Ничуть, ничуть, напротив! Как это правильно! Ну, говорите же дальше!
— Вы — сама независимость, — продолжал Марсель, — но жить в одиночестве не можете. Таков закон природы. Вы чувствуете его острее других, потому что вы жизнедеятельнее.
— Вот вы меня понимаете! Понимаете лучше, чем он. Но…
— Но любите вы его.
В тоне ни капли горечи. Они по-приятельски смотрели друг на друга и, улыбаясь, думали о том, до чего же любопытная штука человеческая натура.
— Да, не легко, — сказала Аннета, — не легко жить вдвоём.
— Ошибаетесь, было бы совсем легко, если бы люди на протяжении веков не умудрялись осложнять жизнь, мешая друг другу. Надо покончить с этим, только и всего. Но, разумеется, нашему милейшему Рожэ, как и всякому добропорядочному, косному французу, не постичь этой мысли. Все они считали бы, что пришла их гибель, если бы вдруг им перестало мешать прошлое. «Где нет помех, там нет услады», особенно когда тот, кому мешают, сам мешает своему ближнему.
— А как всё же вы смотрите на брак?
— Как на разумный союз выгод и утех. Жизнь — это виноградник, которым пользуются сообща; возделывают его и собирают виноград вместе. Но распивать вино всегда вдвоём, с глазу на глаз, никто не обязан. Идут на взаимные уступки: друг у друга просят и отдают друг другу гроздь утех, которой владеет каждый, но благоразумно позволяют друг другу побывать на сборе и в ином месте.
— Уж не ратуете ли вы за свободу адюльтера?
— Устарелое, допотопное выражение! Я ратую за свободу любви — самую насущную из всех свобод.
— Ну, она-то мне меньше всего нужна, — сказала Аннета. — Для меня брак не перекрёсток, на котором отдаёшь себя любому встречному. Я отдаю себя одному человеку. И если б я перестала его любить или полюбила другого, то ушла бы в тот же день; я и себя не поделила бы между ними и не потерпела бы дележа.
Марсель иронически пожал плечами, словно говоря: «Да важно ли это?..»
— Видите, мой друг, — заметила Аннета, — вот и оказалось, что вы мне ещё более чужды, чем Рожэ.
— Значит, и вы приверженица старой доброй системы, провозглашающей: «Да помешаем же друг другу»?
— Брачный союз оттого только и возвышен, что зиждется на единолюбии, на верности двух сердец, — возразила Аннета. — Что же от него останется, не считая кое-каких практических преимуществ, если и это утратится?
— Тоже вещь немаловажная, — заметил Марсель.
— Недостаточная, чтобы возместить жертвы, которые ты приносишь, — ответила Аннета.
— Если вы так рассуждаете, то чего же вы плачетесь? Надевайте оковы, от которых вас пытались избавить.
— Свобода, к которой я стремлюсь, — возразила Аннета, — не есть свобода сердца. Я чувствую, мне достанет сил сохранить его безупречным по отношению к тому, кому я его отдала.
— Вы вполне уверены? — с невозмутимым видом спросил Марсель.
Вполне уверена Аннета не была! И ей знакомо было сомнение. Сейчас говорила дочь своей матери, а не вся Аннета. Но ей не хотелось соглашаться, да ещё в споре с Марселем. Она сказала:
— Мне так хочется.
— Капризничать в таких делах! — заметил Марсель со своей тонкой усмешкой. — Ведь это же всё равно, что взять да и постановить: огню красному стать огнём зелёным. Любовь — это маяк с меняющимися огнями.
Но Аннета упрямо твердила:
— Не для меня! Я так не хочу!
Она отлично чувствовала, как насущна для неё и потребность в перемене и потребность оставаться неизменной — два пламенных врождённых влечения, присущих сильной натуре. Но возмущалось по очереди то, которому казалось, что именно ему и угрожает бо́льшая опасность.
Марсель, хорошо знавший гордую и настойчивую девушку, вежливо поклонился. Аннета, которая судила о себе так же верно, как судил о ней он, произнесла чуть-чуть сконфуженно:
— В общем, мне не хотелось бы…
После этой уступки, на которую она пошла в силу правдивости своей натуры, Аннета продолжала увереннее, чувствуя, что она теперь в своей сфере:
