— Но мне хотелось бы, чтобы, принеся в дар друг другу верную любовь, каждый сохранил бы право жить так, как подскажет ему душа, идти своим путём, искать свою правду, отстаивать, если придётся, поле своей деятельности, — словом, соблюдать закон своей духовной жизни и не поступаться им во имя закона, соблюдаемого другим, пусть даже самым дорогим на свете существом, ибо никто не имеет права приносить себе в жертву душу другого, ни свою душу — другому. Это — преступление.
— Всё это прекрасно, милый мой друг, — сказал Марсель, — но, знаете ли, все эти разговоры о душе не по моей части. Вероятно, это скорее по части Рожэ. Боюсь, впрочем, что в данном случае он понимает её совсем не так. Я не вполне ясно представляю себе, могут ли Бриссо постичь в своём семейном кругу, что возможен какой-то иной «духовный» закон, кроме закона, охраняющего их, Бриссо, благополучие, политическое и личное.
— Кстати, — сказала, смеясь, Аннета, — завтра я уезжаю к ним в Бургундию на две-три недели.
— Что ж, вот у вас и будет случай сравнить свои и их идеалы, — ответил Марсель. — Они ведь тоже великие идеалисты! Впрочем, может быть, я и заблуждаюсь. Думаю, что вы столкуетесь. В сущности вы просто созданы друг для друга.
— Не дразните! — сказала Аннета. — Вот возьму и вернусь оттуда законченной Бриссо.
— Чёрт возьми! Весёленькая будет история! Не делайте этого, пожалуйста! Бриссо ли, не Бриссо, а нашу Аннету сохраните.
— Увы! Хотела бы я её утратить, да, боюсь, не удастся, — заметила Аннета.
Он откланялся, поцеловал ей руку.
— Как всё-таки жаль!..
Он ушёл. И Аннете тоже стало жаль, однако не того, о чём жалел Марсель. Он правильно разбирался в ней, но понимал её не больше, чем Рожэ, который совсем в ней не разбирался. Понять её могли бы более «верующие» души — более свободно верующие, чем души почти всех молодых французов. Те, кто верует, веруют в духе католицизма, а это означает подчинение и отречение от свободного полёта мысли (особенно когда речь идёт о женщине). А те, кто свободно мыслит, редко задумываются о сокровенных потребностях души.
Рожэ ждал с коляской у маленькой бургундской станции, куда на следующий день приехала Аннета. Стоило ей увидеть его — и все сомнения улетучились. Рожэ так обрадовался! Она не меньше. Она была бесконечно благодарна дамам Бриссо: они придумали какую-то отговорку и не явились встречать.
Ясный весенний вечер. На фоне золотого округлого горизонта нежно зеленела волнистая лента — светлая молодая листва — и розовели вспаханные поля. Заливались жаворонки. Шарабан нёсся по гладкой дороге, звеневшей под копытами горячей лошадки; свежий ветер хлестал Аннету по румяным щекам. Она приникла к молодому своему спутнику, а он правил, и смеялся, и говорил ей что-то, и вдруг наклонялся, срывал с её губ поцелуй на лету. Она не противилась. Она любила, любила его! Но это не мешало ей сознавать, что она вот-вот снова начнёт осуждать его и осуждать себя. Одно дело осуждать, другое дело любить. Она любила его, как любила воздух, небо, аромат лугов, как некую частицу весны… Отложим раздумья до завтра! Она взяла отпуск на нынешний день. Насладимся чудесным часом! Он не повторится! Ей казалось, будто она парит над землёй вместе с любимым.
Доехали они слишком быстро, хотя от последнего поворота шагом взбирались по тополевой аллее, а когда остановились, чтобы передохнула лошадь, то долго сидели молча, крепко обнявшись, под защитой высокой ограды, заслонявшей фасад замка.
Бриссо обласкали её. Осторожно навели разговор на воспоминания об её отце, нашли какие-то задушевные слова. В первый вечер, проведённый в кругу семьи, Аннета поддалась ласке: была благодарна, растрогана, — так долго ей не хватало домашнего уюта! Она тешилась иллюзией. Каждый из Бриссо старался по-своему быть милым. Сопротивляемость её ослабла.
А ночью она проснулась, услышала, как в тиши старого дома скребётся мышь, и ей сразу представилась мышеловка; она подумала:
«Попалась я…»
Ей стало тоскливо, она попробовала успокоить себя:
«Ну нет, ведь я не хочу этого, вовсе я и не попалась…»
От волнения испарина покрыла её плечи. Она сказала себе:
«Завтра поговорю с Рожэ серьёзно. Надо, чтобы он узнал меня. Надо честно обсудить, сможем ли мы жить вместе…»
Наступил завтрашний день, и она так рада была видеть Рожэ, так хорошо было тонуть в его горячей любви, вдыхать вместе с ним пьянящие нежные запахи, доносившиеся из вешних далей, мечтать о счастье (быть может, неосуществимом, но — кто знает? Кто знает? Быть может, оно совсем рядом… только протяни руку…), что отложила объяснения до следующего дня… И потом опять до следующего… И потом опять до следующего…
И каждую ночь её охватывала тоска, такая острая, что ныло сердце.
«Надо, надо поговорить… Надо для самого Рожэ… С каждым днём он привязывается ко мне всё больше, привязываюсь и я. Не имею я права молчать. Ведь это значит обманывать его…»
