Господи, господи, какой же она стала слабовольной! А ведь прежде слабой не была. Но дуновения любви подобны тем знойным ветрам, от которых ты изнываешь, сгораешь, падаешь с ног; чувствуешь, как замирает сердце, теряешь силы, изнемогаешь в какой-то странной истоме. Боишься двигаться. Боишься думать. Душа, притаившаяся в грёзах, страшится яви. Аннета хорошо знала, что стоит шевельнуться — и разобьёшь мечту…
Но пусть мы не двигаемся — за нас движется время, и дни в беге своём уносят иллюзию, которую так хотелось бы удержать. Тщетно ты будешь следить за собой — если вы вместе с утра до вечера, то в конце концов проявишь себя, всю свою сущность.
И семья Бриссо показала себя без прикрас. Улыбка была вывеской. Аннета вошла в дом. Увидела занятых делами, прескучных буржуа, которые с алчным удовольствием управляли своими имениями. Тут помина не было о социализме. Взывали только к декларации прав собственника, а не к другим бессмертным принципам. Несдобровать было тому, кто на неё посягал. Их сторожа только и делали, что, не зная отдыха, привлекали всех к ответственности. Да и Бриссо самолично вели за всем строжайший надзор — источник их радостей и горестей. Они словно из засады шли с боем на свою прислугу, на фермеров, виноградарей и на всех соседей. Неуживчивость, сутяжничество, присущие их роду и всем провинциалам, пышным цветом расцвели в семье. Папаша Бриссо весело смеялся, когда ему удавалось поймать в ловушку того, кого он подсиживал. Но не он смеялся последним: противник был вылеплен из той же — из бургундской — глины, его нельзя было застичь врасплох; на другой день, в отместку, он устраивал какой-нибудь подвох на свой лад. И всё начиналось сначала.
Конечно, Аннету не втягивали во все эти дрязги; Бриссо обсуждали их в гостиной или за столом, когда Рожэ и Аннета, казалось, были поглощены друг другом. Но внимание у Аннеты было острое, и она следила за всем, о чём говорилось вокруг. Да и Рожэ вдруг прерывал нежную беседу и вступал в общий разговор, который вёлся с воодушевлением. Тут все начинали горячиться; говорили, не слушая друг друга; об Аннете забывали. Или утверждали, будто она — свидетельница событий, о которых она и понятия не имела. Так всё и шло, пока г-жа Бриссо не вспоминала о присутствии той, которая слушает их, не пресекала спора, не улыбалась ей сладенькой своей улыбочкой и не переводила разговора на путь, усеянный цветами. И все, как ни в чём не бывало, опять становились приветливыми, милыми. Забавное смешение показной добродетели и вольных шуточек было характерно для стиля их разговоров — под стать тому, как сочетались в замке жизнь на широкую ногу и скаредность. Весельчак Бриссо любил побалагурить. Девица Бриссо любила поговорить о поэзии. На эту тему рассуждали здесь все. Воображали, будто знают толк в поэзии. Вкус же их устарел лет на двадцать. О всех видах искусства суждения у них были незыблемые. Зиждились они на мнении, проверенном должным образом и высказанном «нашим другом таким-то» — членом академии, притом сплошь украшенным орденами. Нет на свете умишек трусливей — даже у людей с весом, — чем у таких представителей крупной буржуазии, которые почитают себя людьми передовыми и в области искусства и в области политики, но которые не являются людьми передовыми ни в той, ни в другой области, ибо и в той и в другой области они выступают — и делают это вполне сознательно — лишь после того, как другие выиграли за них сражение.
Аннета чувствовала, как далека она всем им. Приглядывалась, прислушивалась и думала:
«Да какое мне дело до всех этих субъектов?»
Мысль, что мамаша или дочка вздумают её опекать, уже не возмущала, а смешила Аннету. Она спрашивала себя, что подумала бы Сильвия, если бы её одарили такой семейкой. Вот бы ахала, вот бы смеялась!
И порой Аннета, оставшись одна в саду, тоже смеялась. Случалось, Рожэ услышит, удивится и спросит:
— Что вас так насмешило?
Она отвечала:
— Ничего, милый. Сама не знаю. Так, чепуха…
И она старалась принять свой обычный благонравный вид. Но пересилить себя не могла — смеялась ещё звонче, и даже в лицо г-же Бриссо. Просила извинения, а дамы Бриссо говорили снисходительно, но с лёгкой досадой:
— Она ещё совсем дитя! Ну, пусть себе посмеётся!
