В осторожных выражениях Аннета предложила сестре давать ей уроки фортепьянной игры. Сильвия согласилась выслушать лишь несколько первоначальных указаний, но не позволила проникнуть глубже на свою территорию. С обычной своей недремлющей щепетильностью Сильвия прекрасно отдавала себе отчёт в собственном невежестве и хотела спотыкаться в своё удовольствие без постороннего глаза, пусть даже (и в первую очередь!) самого дружественного. Поэтому она предпочла обратиться за необходимой помощью к анонимным и платным советчикам.
Музыкальные её познания ограничивались поверхностным знакомством с сольфеджио — в молодости она изучала его на общедоступных курсах по системе Галэн-Пари-Шеве. Занятия шли нерегулярно: молодая кошечка-чердачница в те времена предпочитала заполнять свои ночи иной музыкой. А что касается тех песенок, что распевают на улицах и в мастерских, то истая дочь Парижа не нуждается в нотах, чтобы знать их назубок. У Сильвии было острое ушко и пронзительный голос: фавн во всём с ног до головы. Вплоть до тонкой нижней губки, — перекусывая нитку, она выставляла её вперёд трубочкой, словно мундштук фагота, — и вплоть до тембра голоса, немного писклявого, как дудочка. К тому же непогрешимая память. Сильвия на лету подхватывала любые мелодии. И через двадцать лет могла извлечь их наружу, словно шерстяные очёсы с зубьев мотовила. Слух её развила Аннета ещё в давние счастливые дни в их старом бургундском доме, когда старшая сестра мечтательно скользила пальцами по клавиатуре. И хотя Сильвия тогда смеялась над этими мечтами, они беспрепятственно залетали в её голубятню; пусть она не понимала, зато вбирала; у Сильвии вообще всё шло в дело — и грёзы, и обрывки ленточек; она прятала их и аккуратно складывала. «Ни на что не годны, говоришь? Как знать!» Всегда может наступить такой момент, когда понадобится. Позже, во времена процветания, Сильвия устраивала у себя дома концерты. Само собой разумеется, исполнялись наимоднейшие какофонии, последнее изобретение атоналистов. Сильвия ровно ничего не понимала и в глубине души посмеивалась над усердием, с каким эти милые мальчики старались прорвать слушателям барабанную перепонку. Но в силу удивительного инстинкта организованный шум не докучал Сильвии, не затоплял её с головой: она плавала в звуках, как незрячая рыба, которая охотно отдаёт себя течению и бьёт хвостом ночную волну: мир звуков был её прирождённой стихией. И когда представлялся подходящий случай, Сильвия двигалась в ней с закрытыми глазами и никогда не спотыкалась.
Ради бога, не подумайте, что она слушала! Она слушала только самое себя. Музыка оживляла её, приводила в хорошее настроение; Сильвия становилась ещё деятельнее. Ведь шагают же покорно под ритмический разнобой барабанов и завывание труб на верную смерть. Но у Сильвии под звуки музыки приходили в движение не ноги, а мозг. Никогда её мысль не была такой «ходкой», точной, практичной и скорой, как в то время, когда она слушала (не слушала) музыку. Сильвия ухитрялась даже подводить в голове счёт месячным расходам во время исполнения симфонии Бетховена!.. О милые люди, я вижу, как вы презрительно кривитесь. Не слишком жалейте с ваших высот Сильвию за её музыкальное убожество! Она находила музыке лучшее применение, чем многие ваши собратья, которые прекрасно изучили теорию, но звуки оркестра остаются для них сухой математикой. Сильвия даже не подозревала, что музыка просачивается в каждую её жилку наподобие некоего фермента и входит отныне составной частью в её кровь: музыка превращалась в энергию. А это не самое малое из чудес алхимии. Многие непосвящённые, которых так презирают специалисты, умеют бессознательно творить это чудо; а вот кое-кому из специалистов это, пожалуй, не под силу.
Но до последнего времени Сильвии некогда было задумываться над источниками своей деятельности: она просто действовала, просто бежала вперёд. Теперь же, когда пришлось присесть — присесть на берегу ручейка, — она вдруг услыхала его песенку. И старалась понять, что́ говорит он ей сейчас, что́ говорил когда-то девочке Сильвии, которой никак не удавалось его услышать, потому что она сама говорила одновременно с ним.
Она замолчала… Молчание — эта наука (или если угодно, это искусство) — прежде не было доступно Сильвии. Теперь она овладела этими знаниями. Чудеснейшее открытие! Тишина… Самая заселённая из всех гармоний… Чрево, зрелое и наполненное всеми плодами наших желаний… Сильвия, как наседка, пестовала свои грёзы… Потом, касаясь клавиатуры невидящим пальцем, она научилась извлекать на свет божий ритмические колебания, эти пока ещё черновые наброски будущих творений. Вдоль лестницы подымалась вереница изящных или степенных силуэтов, укрытых плащом гармонии. Иные подчинялись закону взаимного влечения, иные вступали в конфликт. Но всё это разыгрывалось не на сцене, открытой посторонним взорам, — и то и другое запечатлялось на оборотной стороне экрана, словно проекция духа человеческого. Играешь самого себя. Плутаешь в этих дебрях.
И надо найти дорогу.
