Ласковая Сильвия не могла больше под чарующими улыбками скрыть от проницательных глаз Аннеты некоторую жёсткость и рассудочность своей натуры — даже в минуты увлечений она трезво всё взвешивала. У Сильвии был небольшой штат мастериц, которым она командовала превосходно. Благодаря своей тонкой наблюдательности и способности пленять людей, она подобрала подходящих девушек и сумела привязать их к себе. Её главная помощница, Олимпия, гораздо старше и опытнее её, превосходная работница, была несообразительна и не умела защищать свои интересы. В Париже эта провинциалка чувствовала себя затерянной, её обирали, над ней издевались все — мужчины и женщины, хозяева и товарки. У неё хватало ума это сознавать, но не хватало силы воли для того, чтобы давать отпор, и потому она искала кого-нибудь, кто не надувал бы её и, пользуясь её трудом, избавил бы от необходимости распоряжаться собой. Сильвии ничего не стоило подчинить себе и её и остальных. Нужно было только следить, чтобы чувство соперничества, которое она разжигала в мастерицах, не нарушало их согласия; нужно было, ловко пользуясь их соперничеством, поощрять их усердие и, по примеру мудрых правительств, создавать союз соперниц, основанный на преданности общему делу. Работницы Сильвии гордились своей маленькой мастерской, жаждали отличиться перед молодой хозяйкой, и это подчиняло их её коварной власти. Она часто заставляла их работать до изнеможения, но при этом сама подавала пример, и никто не жаловался. Мягкий выговор, весёлая насмешка, вызывавшая взрыв смеха, подгоняли выбившуюся из сил упряжку, заставляли её держаться до конца. Девушки восторгались хозяйкой и ревновали её друг к другу. Она же, поощряя в них эти чувства, сама оставалась равнодушной. По вечерам, когда девушки уходили, она говорила о них с сестрой тоном холодного безразличия, который возмущал Аннету. Впрочем, в случае нужды, когда они заболевали или попадали в беду, она не оставляла их без помощи. Но она забывала о них, больных или здоровых, когда их не видела. Ей некогда было думать об отсутствующих. Некогда было долго любить кого-нибудь. У неё было столько дела, что не оставалось свободной минуты: туалет, хозяйство, еда, шитьё, примерки, болтовня, любовь, развлечения. И всё было точно рассчитано — всё вплоть до тех часов молчания (всегда коротких) между дневной сутолокой и ночным отдыхом, когда она оставалась наедине с собой. Ни единого уголка для мечты. Сильвия и к себе самой присматривалась со стороны такими же любопытными, трезвыми глазами, как к другим. Внутренняя жизнь была сведена к минимуму: всё выражалось в действиях и словах. Сильвии была совершенно чужда свойственная Аннете потребность исповедоваться самой себе. Аннета даже терялась, наблюдая эту душу, где всё было наружу. Ни единого укромного уголка! А если он и был (он есть во всяком сердце), дверь в него была наглухо закрыта. Сильвию не интересовало, что таится там, в глубине, за этой дверью. Ей нужно было одно — полновластно управлять своим мирком, наслаждаться всем, и работой, и радостями жизни, да так, чтобы всё было в своё время, чтобы ничего не упустить, а значит, без страстей, без крайностей, ибо вечная деятельная суета и «порхание» не уживаются с великими страстями и даже исключают их возможность. Можно было не опасаться, что Сильвия когда-либо потеряет голову от любви!
В сущности она и любила-то по-настоящему одну только Аннету. И как это было странно! Почему она любила эту рослую девушку, с которой у неё не было ничего общего — или почти ничего?
А потому, что это «почти ничего» было нечто очень важное, может быть самое главное: голос крови… Не всегда люди одного поколения придают значение кровному родству, но когда придают, — какая это скрытая сила! Голос крови нашёптывает нам:
«Тот, другой, человек — это тоже я. Содержание то же, но отлито в другую форму. Это я в ином виде. Я узнаю себя в другой душе…»
И хочется тогда отвоевать себя у этого узурпатора… Здесь действует влечение двоякого — нет, троякого — рода. Нас влекут и сходство, и противоположность, и ещё третья приманка, далеко не самая слабая: радость покорения другого человека…
