Мэтр Греню знал Аннету с детства и близко принимал к сердцу её интересы. Он считал вполне естественным, что после смерти родителей она доверила ему всё своё состояние. И первое время он, из профессиональной честности, добросовестно держал её в курсе всех дел и ничего решительно не предпринимал без её согласия. Но Аннете это вскоре надоело. Тогда он стал брать от неё доверенности на заключение всяких сделок и давал весьма беглые отчёты (которые Аннета не очень-то слушала). Позднее между ними было решено, что, так как Аннета, уезжая из Парижа, часто не оставляет своего адреса, то мэтр Греню будет вести её дела самостоятельно, не советуясь с ней. И всё наладилось отлично: нотариус сам вёл все дела, доходы Аннеты шли к нему, а она получала от него столько денег, сколько ей было нужно. В конце концов мэтр Греню, чтобы иметь законное право распоряжаться деньгами Аннеты, догадался получить от неё общую доверенность… Так всё и шло… Аннета уже больше года не видела мэтра Греню, а он каждые три месяца аккуратно посылал ей условленные суммы. Жила она уединённо, в обществе не бывала, не читала газет и о событии узнала значительно позже, чем оно произошло. Старик Греню зарвался. Он не был корыстолюбив, но увлёкся спекуляциями; чтобы увеличить вклады своих клиентов, он поместил их в рискованные предприятия — и деньги пропали. Пытаясь вернуть потерянное, он окончательно разорил клиентов. Ничего не говоря Аннете, он спекулировал не только всеми её наличными деньгами и переданным в его распоряжение движимым имуществом, но, пользуясь разными уловками, которые допускал не совсем точный текст доверенности, заложил оба её дома — на Булонской набережной и в Бургундии. Увидев, что всё пропало, нотариус сбежал. Ему было стыдно перед людьми, что он дал себя провести, и стыд этот был для него, пожалуй, тяжелее бесчестья.
В довершение всего Аннета, целиком поглощённая болезнью ребёнка, уже несколько недель не распечатывала писем и потому не ответила ни на извещения кредиторов, которым Греню заложил её дома, ни на повестки судебного пристава. У малыша тогда был рецидив болезни, и Аннета совсем потеряла голову. Не обращая внимания на то, что письма адресованы лично ей, а не её поверенному, она, не читая, отсылала их нотариусу; тот их тоже не читал — по той простой причине, что был «в бегах»… Когда же мальчик, наконец, стал выздоравливать и Аннета могла подумать о своём положении, делу уже был дан законный ход, а так как Аннета вовремя не уплатила кредиторам, они имели право продать заложенные дома. Очнувшись от своего бесчувствия, Аннета храбро встретила ошеломляющий удар. К ней сразу вернулись вся её энергия и унаследованная от отца деловая смётка, заменявшая ей опыт. В этой борьбе она проявила решительность и ясный ум, которые восхищали судью, что, однако, не помешало ему решить дело не в её пользу, ибо, при всей её правоте, закон в этом случае был не на её стороне. Аннета с самого начала поняла, что проиграла дело, но, хладнокровно допуская возможность поражения, она считала, что это несправедливо, и не могла сдаться без боя. К тому же дело теперь шло об имуществе её ребёнка! И она защищала его с упорством несговорчивой и хитрой крестьянки, которая, не желая сдвинуться с места, загораживает дорогу на своё поле и, хотя знает, что захватчики всё равно ворвутся, старается выиграть время. Но что она могла сделать? Не имея возможности уплатить кредиторам долг и не желая просить помощи у родственников или бывших друзей (которые, по всей вероятности, отказали бы ей, да ещё в унизительной форме), Аннета не могла помешать продаже заложенных домов. Вся её изобретательность и упрямая энергия помогли ей только добиться краткой отсрочки, но не было никакой надежды, что по истечении срока решение суда будет отменено.
В такой беде было бы вполне простительно пасть духом. Сильвия, например, хотя сама ничуть не пострадала, не переставала то плакать и причитать, то возмущаться и твердить, что надо судиться, судиться и судиться… Аннета же, наоборот, благодаря этой истории, казалось, вновь обрела душевное равновесие. Обрушившееся на неё испытание словно освежило воздух, рассеяло атмосферу вялой сентиментальности, которая последние два-три года расслабляла её душу. Убедившись, что ничего изменить нельзя, Аннета примирилась с обстоятельствами без ненужных жалоб и ропота. Она не стала для облегчения души обвинять во всём Греню, как это делала Сильвия, изливавшая на голову нотариуса страшные проклятия. Старик сам потерпел крушение. Она, Аннета, тоже. Но у неё были молодые руки, и она умела плавать. Она думала об этом, пожалуй, не без удовольствия. Как это ни странно, разорение вызывало в душе Аннеты, наряду с огорчением, и то любопытство, что толкает нас навстречу опасности, и даже тайную радость при мысли, что ей предстоит испытать свои неиспользованные силы. Рауль понял бы её — ведь и у него на вершине успеха бывало иной раз искушение уничтожить дело всей жизни, чтобы иметь удовольствие всё создать наново.
