«Не бросай меня! Я тебя люблю!» и т. д.): «Министр говорит, вырежешь сцену в чайной – примем картину». Я не могу передать своей растерянности. Потому что вся интрига – это кульминация фильма, кульминация развития сюжета. Без этой сцены фильм становится бессмысленным просто: что я рассказывал – непонятно. Я написал несколько писем. Вынужден был. Я написал одно письмо в Союз кинематографистов, вручил его Караганову, тогдашнему секретарю. Второе я написал в ЦК партии в отдел культуры. И третье письмо непосредственно министру, где объяснял… А, нет, и еще письмо в агентство по авторским правам. Как оно называлось тогда?
В. Л.:
А. С.: Я объяснял: «Я готов на все. Я уже сделал столько-то поправок, но я не могу вырезать сцену, без которой картина была бы просто бессмысленной». И я все-таки добился своего.
А именно, настал момент, когда опять меня вызвал директор Мосфильма и сказал: «Ну вырежи хоть что-то!» Тогда я ничего не стал вырезать, но написал, что я вырезал вот то-то, то-то и то-то. И картина была принята. При этом ей была дана, ну, не третья категория, вторая…
В. Л.:
А. С.: Главное, что я остался совсем без денег.
Мне заплатили, ну, какую-то ерунду. Я оказался в долгах по уши, потому что у меня вычли деньги за перерасход пленки, за то, что я поздно сдаю картину, за перерасход времени, который был, естественно, по вине начальства. Все, что можно. И я остался с голой задницей, извините.
И картина не выходила (значит, в 1973-м я ее снял, это, видимо, 1974 год), она не выходила год или полтора. Знаете рассказ, как Таиров после закрытия Камерного театра подходил к театральной афише и искал название своего театра, исчезнувшее, так и я каждую неделю подходил к афише, где были названия фильмов, и не находил своего… В Москве она вообще не шла. Москвичи, кто интересовался, ездили в Мытищи или в Балашиху, там, в клубах смотрели. Никакой рекламы. Ни одной критической статьи. Как не было. При этом в Эстонии она шла очень хорошо, там двери ломали. В Петербурге при этом ее показывали целый год, переходя из кинотеатра в кинотеатр. И везде были очень хорошие рейтинги по зрителям.
В. Л.:
А. С.: На самом деле гораздо больше прошло.
Потому что в 1987 году, на третий год горбачевской власти действительно запахло отменой цензуры. Я расстался с режиссурой в 1979 году после фильма «Верой и правдой». И стал осваивать другую профессию – писателя, драматурга. И возвращаться не собирался. Но, когда в 1987 году действительно запахло тем, что цензуру отменят, мне стало обидно. Я подумал: «Что же, я за всю жизнь не снял ни одной вещи, которой бы не касалась чужая рука, которой бы не касалась цензура?!» И тогда же, в декабре 1987 года, я среди ночи вскочил, часа три было. Мне стукнула в голову мысль, которую я поторопился записать: «Кино о Тамбовском восстании».
В. Л.:
А. С.: Ну да, 20 лет, точно. Я начал работать над сценарием. Мне пришлось, как вам сказать, историю революции пересмотреть…
В. Л.:
А. С.: История Антоновского мятежа. А что такое крестьянство? Вообще, чтобы понять крестьянскую жизнь как следует, я прочел кучу мемуаров. Я прошел Тамбовскую губернию с юга на север от Борисоглебска, который сегодня Воронежская губерния, хотя этоТамбовская…
В. Л.:
А. С.: Абсолютно! Значит, когда я снимал картину и одним из наших консультантов была чудная женщина из Тамбовского университета, она мне сказала, что я бы мог защитить диссертацию по трем темам, по трем разным предметам. Первая – история русского крестьянства, я к тому времени стал разбираться в ней. Вторая – это история гражданской войны, потому что тамбовское восстание – это важная часть гражданской войны. А третья – тамбовский диалект, сравнительно с орловским или воронежским.
Да, действительно. Но на это ушло 20 лет.
В. Л.:
