Очень личное. 20 лучших интервью на Общественном телевидении России полностью

Виктор Лошак: Георгий Вартанович, у Вознесенского есть такая строка, адресованная Эрнсту Неизвестному: «Я чувствую, как памятник ворочается в тебе». С чего вы начинались как скульптор? Почему вы решили, что вы скульптор? В вас «ворочался» памятник?

Георгий Франгулян: Нет. Во мне «ворочались» математические формулы и физические, потому что я учился в физико-математической школе.

И вот это движение внутри, чувства, которые они вызывали, мне были крайне некомфортны.

Поэтому я искал выход. И вот выход случайно подвернулся. Мы ставили в школе трагедию Софокла «Филоктет». И почему-то все решили, что я похож на Одиссея. Нос у меня был такой же, как сейчас, но, правда, были еще кудри.

Видимо, в школе другого такого Одиссея не оказалось. И меня пригласили. И заодно я написал такой задник. Море, две скалы, чахлое дерево. То есть Грецию я нарисовал. Мне это дико понравилось. А режиссер был такой Владимир Рогов, известный переводчик, спектакль – его была идея. И я решил: надо ему что-то подарить. Я вылепил из пластилина (до этого никогда ничего не лепил) фигуру Филоктета, обложившись античными иллюстрациями.

И получилось все, получился монумент.

В. Л.: И поехало.

Г. Ф.: Причем символический монумент. Потому что он стоял на поверженном щите Одиссея.

Потому что Одиссей – злодей. А в руках у него лук…

В. Л.: А у вас родители никакого отношения к искусству, к скульптуре не имели?

Г. Ф.: К скульптуре – нет. К искусству имели. У меня бабушка была пианистка, музыкант. Так что классическая музыка у нас в доме была всегда, причем живая. Это было.

В. Л.: Многие очень сроднились с вашими памятниками: Бродский, Окуджава, Примаков и многие-многие другие. Я еду по Садовому кольцуу – и жду Бродского, чтобы с ним как-то увидеться. У меня с ним какой-то диалог есть. Когда делаешь такие памятники, долго работаешь, как вы выпускаете их из мастерской? Трудно расставаться, или, наоборот, это облегчение?

Г. Ф.: Облегчение.

В. Л.: Облегчениее?

Г. Ф.: Да, я люблю два момента: когда ты придумываешь, это такой момент озарения. На бумаге что-то рисуешь. Это счастье. А потом такой кошмар, такой ужас. Это ж надо всё делать: лепить, варить, вообще всё в грязи, это ужасно.

В. Л.: Просто тяжелая физическая работа.

Г. Ф.: Сам процесс меня не увлекает. Честно. Многие кайфуют. Нет, мне это не в радость. А потом приятный момент – когда ты уже поставил и уходишь. Ты выпустил своего ребенка – ты можешь отойти. Вот это момент счастья.

В. Л.: Вы выпустили вещьь – и у вас с ней нет диалога после этого?

Г. Ф.: Нет. Наоборот, я не хожу к своим памятникам. Я не люблю на них смотреть. Я отворачиваюсь, когда мимо проезжаю. Объясню. Потому что я боюсь увидеть ошибку. Вот я ошибся где-то… Ну, не бывает без ошибок ничего. И вот я увижу. Может, никто не увидит. Но я-то увижу. Я-то буду страдать.

В. Л.: Совершенно неожиданный ответ для меня.

Г. Ф.: Но это так. Я не хожу. Я прохожу мимо Окуджавы по Арбату – я туда не смотрю. Ну так, краем глаза – сидят, выпивают около него или нет. Вот это меня интересует. А сам памятник – нет.

В. Л.: Вы вообще ожидали, что некоторые ваши памятники войдут в такой культурный быт людей, как тот же памятник Окуджаве на Старом Арбате. Вы специально это провоцируете или просто так получилось?