Очень личное. 20 лучших интервью на Общественном телевидении России полностью

Г. Ф.: Нет, конечно, специально. Очень важно понять, для кого ты делаешь, и какова окружающая среда, какая жизнь там идет. Вот очень важно – не вступить в противоречие с этим, а в какой-то степени подчиниться. Или даже подчеркнуть. Ведь памятник – хорош не самим предметом скульптуры, нет, а той атмосферой, которую ты вокруг вылепил. Вот тот, кто лепит эту атмосферу, да, воздух вокруг, вот это и есть скульптура. А предмет – он только позволяет тебе дать почувствовать это зрителю, повернуть пространство.

В. Л.: То, что вы говорите, возвышает роль архитектора, который вместе с вами работает.

Г. Ф.: Нет. Природа. Почему? Воздух. Понимаете, уберите эти здания. Можно, конечно, ориентироваться и на здание, нужно масштаб выдерживать. Но просто я хочу сказать, что все пространство, которое мы вроде бы не видим, мы все равно ощущаем. Это влияет на нас, это влияет на наш комфорт или дискомфорт. И вот это надо создать – создать ту ауру, которая была бы человеку приятна. Вот так, если проще объяснить. Конечно, задача сложнее гораздо.

А если проще – то да, «приятна».

Либо наоборот. Если ты делаешь памятник репрессиям, он должен вызывать тревогу какую-то, вот это чувство беды, чувство того, что это не должно повториться.

В. Л.: Я знаю ваши памятники в камне, знаю ваши памятники в бронзе. Но я сейчас побывал в вашей вновь открытой галерее и понял, что вы работаете со всеми материаламии – с воском, с деревом… Есть у вас самый любимый материал?

Г. Ф.: Ну, конечно, бронза. На первом месте.

В. Л.: Я хочу вас вернуть к одной вашей цитате, где вы говорите о том, что собор Василия Блаженногоо – это ключ к стилистической разгадке Москвы.

Г. Ф.: Ну, вот Питер берем. Гармоничный город.

Построен, спланирован. Не придерешься.

Каждый памятник на месте. Москва – это такая сборная солянка. И это мозаика такая. Мозаика.

Разностильная, разномасштабная. В нее внедрялись и так, и этак, и жестоко, и жестко. И вот это всё каким-то образом я бы как-то раскрасил. Не просто как фасады красят. Ну, допустим, вот Садовое кольцо. Все белым гранитом выложено.

Все красиво, замечательные деревья. Но я бы, например, разбил на какие-то сектора. Вот как собор Василия Блаженного. То есть это было бы узнаваемо. Ты бы понимал, что ты вступил в такую зону или в этакую. Что север, что запад…

Чтобы какая-то ориентация была еще и эмоциональная, кроме всего прочего. Мне кажется, что собор Василия Блаженного мог бы быть таким ключом. Это как русские храмы. Они белые.

А ты входишь внутрь – а там вот этот жар.

В. Л.: Праздник.

Г. Ф.: Вот этот жар я бы добавил.

В. Л.: Вы еще говорите о том, что Москва, как ни странно, позволяет внедрять много нового, чего, в общем-то, пока не делается. Москва, пооо-вашему, более консервативна, чем может себе позволить?

Г. Ф.: Конечно, да. Меньше табу. Можно многое делать.

В. Л.: Вы же сами и говорите, что иногда кажется, что в городе пытаются быстро-быстро занять все пустующие пространства. И порой памятники один от другого отделяются лишь тем, с автоматом герой или без автомата.

Г. Ф.: Ну, да, это стянутость памятников в центр города. Но я сам тем же самым занят. На самом деле так получается. Когда говорят, что Москва перенасыщена памятниками, это не так, потому что Москва огромная. Вот это центр, а вот это большая Москва.

В. Л.: Просто все памятники стянули к центру, потому что онн – история.

Г. Ф.: Стянули сюда, да. Так устроена жизнь города. Но если это правильно распределять, площадь Москвы позволяет в 100 раз увеличить количество, я бы не назвал памятников, а каких-то пластических произведений. Они могут быть абстрактными, они могут быть символическими.

В. Л.: У меня есть такой экстремистский вопрос.