«Есть несколько десятков старых советских фильмов в разных жанрах, которые могу смотреть бесконечно, — перечислены десять картин. — И до сих пор и смешно, и страшно, и грустно. После 91-го года ни одного такого фильма не снято. Это со мной что-то не так или что-то изменилось в мире, в стране и атмосфере?»
Слава, это так произошло с российским кино, и тому две причины. Во-первых, в этот мир — довольно затхлый, замкнутый, довольно тепличный, и потому довольно предсказуемый, довольно отображаемый — ворвалась струя свежего и очень грязного при этом воздуха, такая холодная свежесть и при этом свежесть с сильным привкусом пороховой гари. Этот мир стал менее отображаем, он стал сложнее. Понимаете, можно снять фильм о тогдашних школьниках — они более или менее находятся в рамках конкретной реальности. Но практически невозможно снять фильм о сегодняшних, потому что их жизнь гораздо более разнообразна, непредсказуема — тут больше переменных.
И понимаете, о чем я думаю? Вот Линч снял такую разомкнутую картину — картину, в которой очень многие линии не стыкуются, а очень многие ветви повествования просто оборваны, и сожжены мостики. Это реакция на вот такой действительно сложный, гиперсложный, абсолютно непредсказуемый, чрезвычайно информативный мир — мир, в котором больше информации, чем может переварить герой. Вот здесь какая-то точка непредсказуемости. Может быть, кинематограф Линча первым нащупал приемы, с помощью которых можно об этом говорить. Картина все равно получилась неудачная, на мой вкус, но такая неудача значимее многих удач.
Для того чтобы снять фильм, который бы вас тревожил, забавлял, веселил, нужно редуцировать реальность очень сильно, сократить ее. Навык такой редукции утрачен, к сожалению. Мир стал менее плоским. Об этом мне только что Евгений Водолазкин передал замечательный альманах, где напечатана статья любимца моего Валерия Попова (он там про меня говорит добрые слова — спасибо, Валерий Георгиевич) «Зеркало треснуло». Ну, как известная статья… то есть известный роман Агаты Кристи. «Зеркало, отражавшее советскую реальность треснуло, потому что, — пишет он, — попыталось слишком многое вместить. И кто бы тут не разбился?» Мне очень нравится, что Попов сохраняет зоркость отчаяния. Хотя он веселый писатель, но вот он все понял: это зеркало разбилось.
Снять сегодня «Иронию судьбы» невозможно, потому что «Ирония судьбы» снята о мире с двумя измерениями, о плоском мире. Сегодняшний мир объемен. И для того чтобы его уловить в эти сети, нужны другие технологии, нужна технология, которые Стругацкие называли «методом сожженных мостиков». Именно поэтому, скажем, Борис Стругацкий сумел в «Поиске предназначения» дать точный портрет девяностых с этими баскерами, фермерами, помните, а другим не удалось. Вот он сумел написать сожженными мостиками странную повесть «Бессильные мира сего», и там есть дух эпохи. А другие не сумеют. Поэтому надо уметь сжигать мосты.
Вторая причина заключается, конечно, в известной депрофессионализации. Она заключается в том, что образование кинематографическое и получение навыков — это же приходит во время активной работы. А когда есть сначала дикая прокатная яма, а потом, через некоторое время, полная кинематографическая безработица, когда люди снимают только клипы или рекламу, то естественно, что на полнометражную картину их попросту не хватает. Для того чтобы…
Нонна Мордюкова, которую я интервьюировал незадолго до смерти ее, Царствие ей небесное, она сказала: «Кино шестидесятых-семидесятых плело очень тесную, очень профессиональную сеть. И в эту сеть как-то попадал сок жизни». Оно глубоко продумывало второй план, оно выдумывало герою биографию, профессию. Тогда еще были профессии, сегодня их нет. И это был кинематограф очень тщательно продуманный.
Вот сейчас 80 лет Шпаликову. Я пересмотрел «Долгую счастливую жизнь». Какая неоднозначная, какая смелая и тщательно продуманная картина! Какие в ней на первый взгляд иррациональные, как баржа в финале, но на самом деле глубоко фундированные, глубоко обусловленные ходы — вот это бегство на свободу. Это великолепное кино. И сценарии Шпаликова — при всем их импрессионистском полете, при всей их кажущейся легкости — очень глубоки и точны. Моцартианская легкость Вампилова тоже не более чем иллюзия, это очень продуманное кино и продуманная драматургия. Кстати, и пьеса Шпаликова совместная, вот эта про декабристов, она тоже замечательный пример глубокого освоения драматургической композиции. Их во ВГИКе хорошо учили. Во времена Ромма это был великий университет.
