Совершенно согласен. Нагибин был блистательным сценаристом; новеллистом — разным. У него были гениальные рассказы. И вот этот охотничий рассказ про гусиный гон, когда у гусей гон или что-то в этом роде, — это, конечно, чудо. И «Зимний дуб», и «Комаров», и «Старая черепаха» — это шедевры. Но его рассказы о советской интеллигенции мне кажутся более слабыми, иногда в общем несколько истеричными. Конечно, Наталия Борисовна Рязанцева (привет вам, Наталия Борисовна!), прикоснувшись к этому материалу со своим вкусом безупречным, сложностью, умом она сделала из этого безусловный шедевр. «Портрет жены художника» — это очень интересное кино.
«Что вы думаете об «Американских богах»?»
Хорошая книжка, но ничего, по-моему, особенного.
«Как вы относитесь к прозе Павла Санаева и чем объясняете популярность его книг?»
Популярна одна его книга. Попытки ее продолжать были уже, по-моему, неудачные. А удачная книга — это «Похороните меня за плинтусом», потому что никто доселе не отваживался с такой силой и с таким бесстыдством, если угодно, рассказать о самом сокровенном — о семье. И книга, конечно, изумительная. А что касается фильмов его, то там мне больше всего нравится «Нулевой километр».
«Кому сейчас, на ваш взгляд, выгодна война на Украине?»
Думаю, что сейчас уже никому, но остановить ее пока нет возможности. Я думаю, что на ближайшее время, как ни ужасно, еще этот гнойник сохранится. Невзоров считает, что цель есть у России сохранять этот гнойник, эту трофическую язву, чтобы она исходила сукровицей. Но я думаю, что сейчас уже и для России это совершенно не нужно. Это поразительный пример того, как бывают на свете вещи неисправимые.
«Посмотрели ли вы фильм «Крым»?»
Ну да. Понимаете, я написал сейчас в «Панораму» колонку о том, что этот фильм ведь в общем был не безнадежен. И я даже знаю, как можно было бы его сделать хорошо (но меня бы, конечно, никто слушать не стал). Вот эта сюжетная схема Ромео и Джульетты — «из чресл враждебных, под звездой злосчастной» — она в литературе очень работает.
И вот представьте себе ситуацию. Ладно, они полюбили друг друга. Она — украинка, он — крымнашист. Дошло дело до постели, потому что между врагами иногда доходит дело до постели (и даже это возбуждает). И вот они легли, а ничего не получается. Не то что не стоит, все стоит, но как-то она его отторгает, не впускает, им обоим больно, она никак не может так лечь, чтобы получилось. Физиологическая граница, барьер обозначился — не получается ничего. Они кидаются проверять себя с прежними партнерами — с теми все отлично. А друг с другом — никак.
И вот понимаете, какая мысль меня здесь заводит, завораживает, кажется мне очень интересной? Мне кажется, что люди, скажем, гражданской войны — у них мог быть контакт, любовь, даже брак с врагом, потому что они принадлежали к одному биологическому виду. А вот сегодня контакт с врагом невозможен. И это не потому, что противоречия более радикальные. Нет, что вы? А просто потому, что благодаря Крыму вышли наружу противоречия, которые давно уже были, просто они не были оформлены. Общество уже было расколото, в нем уже были все эти противоречия.
И кстати говоря, я очень рад, что из моих друзей, с которыми я действительно был по-настоящему близок, от меня никто не откололся. А те, кто откололись, те могли быть в моих приятелях, но я никогда бы им не доверил трех рублей. И много об этом говорил, тому есть свидетели. То есть все, кто так или иначе раскололся, порвал со мной после 2014 года или с кем я порвал — это были люди, которыми я в общем не дорожил. Люди, которые иногда пользовались в той или иной степени моей помощью, иногда помогали в чем-то мне, но между нами не было симпатии, или было в лучшем случае что-то вроде взаимного интереса. То есть с мясом никто не оторвался. Значит, вот эти дальние, давние противоречия, очень глубокие — они были всегда. И я очень рад, что они вышли на поверхность.
Но трагедия заключается в том, что Крым — это всего лишь частный случай наболевших и накипевших общественных противоречий, более глубоких, чем в семнадцатом году. В семнадцатом это вещи поверхностные, социальные. И обратите внимание — в семнадцатом году это срослось как по живому. Люди не понимали, как это они гражданскую войну затеяли. И очень многие белые пошли в красные специалисты. Их потом доистребили, но в какой-то момент была полная органика. Когда доктор Живаго, понимаете, обнаруживает один и тот же псалом в ладанке у белого и у красного — это было, это была правда.
