Мы с Ником в свой медовый месяц собирались поколесить по стране. Отправиться в Калифорнию на самолете, а вернуться на машине. До того ни один из нас ни разу не путешествовал. Только поездка планировалась на лето после первой годовщины свадьбы, поскольку Нику требовалось накопить достаточное количество отпускных дней. Ну и, как вам уже известно, до первой годовщины мы не дотянули.
Наша свадьба… да ладно, вы же бывали на свадьбах. Они все одинаковы, в той или иной степени. Все было очень мило.
Нет, неправда. Все было ужасно. Во-первых, меня обуревали сомнения. Между моими упорными позитивными самовнушениями рефреном звенело «Что мы творим?». Все хорошо. Ник любит меня. Он замечательный. Что мы творим? Мы слишком молоды. Все хорошо. Он любит меня. Почему я не в школе права? Почему я следую за мужчиной? Все хорошо. Он любит меня. У нас получится. Что я творю?
Отвечая «да» там, на Бруклинском мосту, я не предвидела скорой свадьбы. Рассчитывала, что поеду учиться в школу права в Джорджтауне, куда меня приняли, а со временем… когда-нибудь… выйду замуж. Я не видела проблем в отношениях на расстоянии: весь мой последний курс мы с Ником жили в разных городах, и все было в порядке. Но он настаивал. Зачем жить порознь, когда можно вместе? Если уж я смогла поступить в Джорджтаун, то Колумбийский или Нью-Йоркский университеты — это семечки. Мы любим друг друга. Нам хорошо вдвоем. Нам нужно пожениться. Незачем ждать.
Ник мог быть неимоверно убедительным. И настойчивым. И, конечно же, я любила его.
И вот в самый долгий день лета, через месяц после окончания колледжа, я выходила замуж и при мысли об этом обливалась холодным потом. Все утро, пока мы расставляли стулья и украшали цветами столы во дворе, я ждала, что до Ника вдруг дойдет, какая идиотская эта наша игра во взрослых со столь высокими ставками. Ждала, что наберусь храбрости все отменить. Ждала, когда отец скажет мне, что я совершаю ошибку.
А еще я ждала свою мать.
Знаете, она ведь тоже в свое время последовала за мужчиной. Моя мать, девчонка из Калифорнии, в возрасте двадцати одного года приехала с какими-то друзьями на Мартас-Винъярд и повстречала моего отца — на семь лет старше нее, загорелого и мужественного. По рассказам, она тогда подрабатывала на модельной съемке в Бостоне. Они с приятелями решили закатиться на остров, а папа ремонтировал крышу на коттедже, арендованном кем-то из их компании. Высокий, красивый, неразговорчивый — в лучшем духе «сине-воротничковых» клише. Мама пригласила его на пляжную вечеринку. Когда через неделю ее друзья уехали, она решила еще ненадолго остаться, спустя месяц оказалась беременна, и вуаля — наша семья.
На день моей свадьбы мама отсутствовала уже больше восьми лет. За все это время я получила от нее четыре открытки, все были присланы в первые полтора года после ее бегства от нас и похожи по содержанию. «Во Флориде зной и духота, много апельсиновых деревьев и огромных жуков. Надеюсь, ты по-прежнему хорошо учишься!» Вторая пришла из Аризоны. «Вот это жара! Видела бы ты, как здесь поливают газоны! Неужели местные не понимают, что живут в пустыне?» Третья из Сент-Луиса (лошади породы клейдесдаль, арка, бейсбольный матч), четвертая из Колорадо (фестиваль блюграсса, Скалистые горы, разреженный воздух). Ни на одной из открыток не указывался обратный адрес. И все были подписаны «Линда»… не «мама».
Пожалуй, я всерьез ненавидела ее, вот только очень по ней скучала.
У меня не было никаких оснований надеяться, что она появится. И все же объявление о нашей помолвке напечатали в газете. На Мартас-Винъярд существовало небольшое сообщество постоянных жителей, и если мама поддерживала контакты с кем-то из них, то непременно узнала бы, что ее единственная дочь выходит замуж. Поэтому ее приезд не был невозможным — всего лишь крайне, чрезвычайно маловероятным, но всякий раз при гудке парома мой пульс учащался втрое.
Мама не приехала. Более логично и ожидаемо, чем если бы приехала, но все равно сокрушительно. Не представляю, что бы я делала, появись она на пороге. Хотя в глубине моего сознания прокручивался сюжет, в котором моя исчезнувшая на долгие годы мамочка наконец-то возвращается домой, и от сопутствующего волнения и всеобщего счастья (это же были фантазии, в конце-то концов) моя свадьба откладывается на неопределенный срок.
А затем я бросала взгляд на Ника, видела его непридуманную улыбку, и меня захлестывало горячей волной стыда за свои мысли, до того сильно я его любила. Но как бы мне ни хотелось, чтобы это чувство было приятным, оно не было таким. Оно было просто пугающим, словно бы я спокойно шла себе по улице, а передо мной вдруг разверзлась зияющая пропасть. С тех самых пор, когда Ник встал на колено на Бруклинском мосту, я карабкалась прочь от осыпающегося края, пыталась спастись от того, что таилось в темной дыре, абсолютно уверенная, что там нет ничего хорошего.
