Шпионы Региса — большие заговоренные вороны — были идеальными доносчиками, могли не только рассказать, но и показать то, что видели сами, но на таком расстоянии процесс слежки за Роше, конечно, усложнялся. Даже магическим птицам требовалось бы время, чтобы добраться из Темерии в Нильфгаард, и потому Регису пришлось прибегнуть к куда более сложному волшебству, требовавшему серьезных усилий с его стороны. Он сам, сосредоточившись, отрешившись от происходящего вокруг, устремлял свое сознание туда, где находились верные птицы. Проникал в них, заглядывая в жизнь Вернона Роше и его отряда зоркими птичьими глазами. Тратить на это обычно приходилось несколько часов, но Регис, не особенно нуждавшийся в отдыхе и сне, решил, что игра стоит потраченного времени и сил. После слов Императора, которым у него не было причин не верить, Вернон Роше стал для него так же интересен, как неизвестная болезнь, подтачивающая тело Эмгыра, и то, что одно могло помочь с другим, было отрадным совпадением. Собираясь сведения от пернатых товарищей, Регис лишь несколько раз следил за человеком лично, и первая пара визитов не принесли ничего интересного. Он заставал Вернона Роше за обходом постов стражи вокруг ставки отряда, или во время вылазки в лес, один раз человек писал письмо, в содержание которого Регис не смог заглянуть — командир непременно заподозрил бы неладное, если бы большой нахальный ворон уселся ему на плечо и заглянул в написанное. Но над короткими строками командир хмурился — должно быть, отдавал приказы бойцам на дальних постах или отчитывался перед своей королевой о проделанной работе.
Вынужденный прервать собственную работу, обнаружив, что запас алхимических ингредиентов неожиданно иссяк, Регис решил наведаться в гости в лесную ставку — наблюдение за ритуалами Вернона Роше странным образом восхищало и умиротворяло его. Обычно его медитации сторожил Детлафф. В этом не было особой необходимости — в их убежище за стенами нильфгаардской столицы мог бы проникнуть разве что блудный сородич или заезжий ведьмак. Но Регис полагал, что Детлаффу нравилось наблюдать за своим спутником в моменты максимальной концентрации. Тот никогда бы этого не признал, но, выходя из оцепенения, Регис обнаруживал друга сидящим очень близко, словно верного пса, охранявшего сон доброго хозяина, почти таким же сосредоточенным, как он сам. Он не удивился бы, реши Детлафф однажды зарисовать его, погруженным в медитацию, или вырезать такую фигурку. Может быть, соединяясь с далеким вороном, Регис и сам становился ближе к птице, чем к собственной всегда крайне собранной личности, и Детлаффу такая метаморфоза приходилась очень по вкусу. В своем обычном состоянии Регис был для спутника слишком пресным, слишком похожим на человека, и он, скорее всего, был бы только рад, поддайся Регис спавшим внутри него инстинктам, впусти в себя побольше звериной сути. В иное время такая слабость могла оказаться опасной — грань, за которой Регис себя упорно держал, была слишком тонкой, но Детлафф был жаден до безумств, и, казалось, выжидал момента, когда спутник согласился бы шагнуть вместе с ним за черту, обернуться древним, опасным, бессердечно-жестоким существом, которым Регис становиться не хотел. Так что пока ему приходилось обходиться воронами.
Сегодня, однако, Детлафф не вернулся с закатом. Должно быть, решил провести больше времени в стенах Императорского дворца. Теперь, раскрытый и обличенный, он перестал скрывать от Региса свои вылазки. И даже рассказывал ему то, что видел и слышал, незримый, скользя по галереям и залам. Детлафф умел подмечать то, что для самого Региса было недоступно или неинтересно. Спутник, словно лесная тварь, обладающая исключительным чутьем, мог уловить не только то, что лежало на поверхности, но и вещи, скрытые в человеческих натурах так глубоко, что они и сами о них не подозревали. Детлафф чуял уныние, ненависть, вражду, страх и похоть, как иные чувствовали запахи. И друга интриговали чужие чувства, подобно страницам увлекательного романа. Он рассказывал Регису о том, в ком из придворной знати зрели зерна предательства, кто был поглощен ужасом перед маячащей на горизонте войной, кто готов бы жизнь положить во славу Отчизны.
И, конечно, его интересовала чужая любовь. Регис знал, что однажды Детлафф провел очень много времени, прячась среди свежих цветов в комнате Императрицы, и наблюдал за тем, как она плачет. Было и так понятно, что так сильно тревожило Рию и разбивало ей сердце, но для Детлаффа, привыкшего к кратковременности человеческой преданности, такое открытие стало настоящим удивлением. Императрица в ту ночь уснула в слезах, и Детлафф, выйдя из своего укрытия, еще некоторое время смотрел на ее спящее лицо, словно надеялся разглядеть подвох, увидеть, как во сне Рия становилась настоящей. И, ничего не найдя, отправился в покои Императора. В нем друг смог распознать смятение, тревогу и печаль — любовь в сердце Эмгыра умела сейчас принимать только такие уродливые формы. И это было знание, за которое можно было поплатиться головой.