Ему пока не хотелось думать, как он в одиночестве, на собственных руках вынесет безжизненное, слишком жесткое и холодное тело в лес, как развернет полотнище и снова посмотрит в почти незнакомое лицо, где раздобудет цветы для погребального венка и отдадут ли ему оружие Виенны, чтобы в последний раз вложить его в ее мертвые пальцы. Найдет ли нужные слова, чтобы попрощаться и сможет ли уйти, не оборачиваясь. Но здесь и сейчас все это было неважно. Иан чувствовал, что его собственные сомнения не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось в душе у папы. Тот ждал возможности попросить прощения у сына, и юный эльф должен был убедить его, что прощать ему нечего.
Папа кивнул. Снова устремил взгляд на площадку, где Фергус — впервые за все время тренировки — наконец пошел в наступление.
— Ровнее! Локоть выше! — папа рывком поднялся на ноги и, не оборачиваясь к Иану, зашагал к соперникам. Юный эльф остался сидеть в тени навеса, не глядя ни на кого и чувствуя, как пустота внутри холодом подбирается к пальцам.
Вечером, привычно сидя на кровати Фергуса, скрестив ноги, с книгой на коленях, Иан наблюдал, как принц, кряхтя и постанывая, избавляется от одежды. На его предплечьях цвели пурпурные синяки. Тренировочный клинок Анаис оставил длинные алые полосы на боках Фергуса, и юноша выглядел так, словно его крепко избили в кабацкой драке. Иан знал, что друг не надеялся на его приход и хотел, должно быть, избежать этого унизительного разоблачения. С самого утра юноши не сказали друг другу ни слова, и Гусик теперь лишь мельком поглядывал на Иана, боясь — или надеясь — увидеть на его лице следы скорби. У Фергуса никто никогда не умирал, он знал, как это бывает, но наверняка не мог представить, как следует разговаривать с тем, кто только что потерял мать — да и стоит ли разговаривать вовсе.
— Иди сюда, — Иан отложил книгу, и принц неуверенно приблизился, голый по пояс. Юный эльф протянул руку, коснулся самого страшного кровоподтека — у большого пальца правой руки, куда клинок королевы попадал чаще всего — и, произнеся короткую формулу, сосредоточил энергию вокруг него. Фергус поморщился — процедура была не из приятных, но больше юноша не произнес ни звука, хотя Иан чувствовал его взгляд на своей склоненной макушке. Синяк поддавался неохотно, едва заметно бледнея, но юный эльф продолжал упорно разгонять скопившуюся под кожей кровь, думая, что следовало бы заглянуть во владения Кейры и попросить какую-нибудь мазь или эликсир — одними руками тут делу было не помочь.
— Иан, — тихо произнес Фергус, и юноша поднял на друга глаза. Улыбнулся.
— Гусик, — сказал он также негромко, — я тебя люблю.
Той ночью они не обнимались — синяки Фергуса слишком сильно болели, он и лежать-то мог с трудом. Иан знал, что принц готов был потерпеть, но сам он не мог принять такую жертву. А утром, наплевав на такие глупости, как стук в дверь, к ним в комнату явилась Цири.
Не взглянув на брата, который попытался подскочить на кровати и со стоном рухнул обратно, она бросила Иану:
— Одевайся.
Понимая, что на удивленные вопросы он ответов все равно не получит, юный эльф выбрался из постели и потянулся за своей одеждой. Пока он натягивал ее и воевал с сапогами, Цири не сводила с него внимательных глаз, словно хотела заметить в движениях Иана лишнюю медлительность или наоборот — лихорадочную поспешность, любую тень сомнения.
Вместе, не обменявшись и парой слов, они вышли во двор. Стояло первое по-настоящему зимнее утро. Снег еще не выпал, но воздух трещал от сухого холода, а каменные плиты под ногами звенели под ровными шагами. Их ждали двое оседланных коней. Через седло лошади Цири был перекинут большой серый куль, и Иан сразу понял, что это такое. Его силы воли не хватило на то, чтобы остаться спокойно стоять — он попятился, сжимая в кулаки враз оледеневшие пальцы, хотел начать возражать, но Цири взглянула на него решительно и твердо.
У седла вороного коня Фергуса, приготовленного для юного эльфа, Иан заметил прикрепленный сайдак со знакомым большим луком. Колчан был пуст, и отчего-то именно это заставило сердце Иана болезненно сжаться. Он быстро утер ладонью все еще сухие глаза и посмотрел на Цири. Та уже села в седло, подняла куль и прижала его к себе, как раненного товарища, удерживая перед собой. Она ждала, а юный эльф, чувствуя себя последним жалким трусом, никак не мог поставить ногу в стремя.
Я не могу — хотелось ему крикнуть, — не сейчас, не так! Но Цири все смотрела на него, приобнимая за спелёнатые плечи мертвое тело его матери.