— Пусть так. Но твое сравнение все же некорректно, друг мой, — возразил Регис, — все, что я делаю, происходит с согласия Императора и ради его блага. Если бы не мои, как ты выражаешься, эксперименты, он был бы уже лет пять, как мертв. А так он не испытывает ни боли, ни неудобств, процесс деградации органов прекратился. Да что там — он даже перестал дряхлеть. Пускай человеческая наука назовет мои действия сомнительными или опасными — история рассудит нас по результатам, а не по связанным с моей работой предрассудкам. Эмгыр — уникальный экземпляр. Люди, подвергнувшиеся действию проклятья, даже если им удавалось его снять, никогда не проживали и полсотни лет. Их забирали болезни или несчастные случаи, на первый взгляд никак не связанные с магическим воздействием из их прошлого. Но одно оставалось неизменным — короткая жизнь и нелепая смерть. Император же почувствовал отголоски своего проклятья в весьма почтенном возрасте, и за одну только возможность изучить его, проникнуть в природу этого явления, я дорого бы отдал. Но обстоятельства сложились так, что мы вступили во взаимовыгодные отношения. Я продлеваю его жизнь, а он — не задает лишних вопросов о том, какие манипуляции я провожу с его кровью. И только одно меня удивляет — почему тебя вдруг так озаботила этическая сторона моих отношений с Императором?
— Этика здесь ни при чем, — Детлафф переместился к нему вплотную резким рывком, словно забыл, как ходить неспешно, на миг потерял контроль над собственными силами, — но ты, мой друг, погружаешься в глубины магии, которые могут оказаться тебе не по плечу. Мне совершенно наплевать, умрет Эмгыр сегодня или через сотню лет. Меня волнуешь ты.
Его кожа всегда была такой горячей, словно Детлаффу сложно было удерживать в себе собственный внутренний огонь. Прикосновения его рук, умевших создавать настоящие тончайшие шедевры из дерева и ткани, не допускавшие ни единого неточного стежка или неровного мазка, оказывались неловкими и неуверенными. Он тронул пальцами подбородок Региса, провел по щеке ладонью, и тут же ее отдернул, словно обжегшись. Детлафф был словно человек, внезапно лишившийся зрения, и теперь учившийся воспринимать мир наощупь. В его прикосновениях не было никакого сложного подтекста — лишь способ подтвердить собственную речь или выразить то, что слова описать были не в силах. В нем все еще было больше от неразумной экиммы, чем от человека.
— Не стоит, — в свою очередь Регис обычно опасался его трогать. Детлафф сторонился касаний, даже если подходил вплотную сам. Но сейчас в грозовой синеве его глаз читалось неподдельное — и совершенно осознанное — беспокойство, — я уже имел дело с проклятьями, хоть и не такими сильными. И я знаю, как обуздать собственные искушения.
— Надолго ли? — казалось, еще мгновение, и Детлафф, дрогнув, распадется, превращаясь в багряный дым, окутает спутника, приглашая и того скинуть оковы тела, смешаться с ним, стереть границы своих и чужих мыслей, чтобы ничего больше не нужно было объяснять. И это искушение было куда сильнее того, о котором они говорили. — я чую тебя, чую твою усталость, когда ты возвращаешься из дворца. Мы оба знаем — хватит и одной капли, чтобы ты перешел черту.
— Достаточно, — Регис знал, что тон его прозвучал слишком твердо, чтобы подействовать, как резкая пощечина. Детлафф оставался болезненно чувствителен к изменениям голоса и малейшим жестам — хватало лишнего движения бровей, чтобы его осадить, и Регис надеялся не перейти опасную грань, за которой друг не просто отпрянет, как хищник от всполоха огня, а сломается под слишком сильным ударом.
Сейчас Детлафф лишь усмехнулся. Отвернувшись, он отошел в угол комнаты неторопливой выверенной походкой, как заводная игрушка. Хотел показать, что держит себя в руках и рассуждает, полностью отдавая себе отчет в происходящем, но Регис знал — до полного контроля над собой, до окончательного возвращения к естественным для этого мира человеческим реакциям после всего, что с ним произошло, Детлаффу было еще очень далеко.
— Возьми, — он протянул Регису большой тряпичный сверток, — для маленькой принцессы.