— Пожалуйста, — на этот раз отчетливо выдохнул Иан, и Фергус сообразил, что слишком замешкался. Ладонь юного эльфа у него в паху не двигалась, лишь сжимая, и принц отзеркалил его жест, сомкнул пальцы, чувствуя под ними пульсирующую горячую твердость. Плоть Иана казалась горячее воды, в которой они сидели, и, когда принц наконец сжал его настойчивей, юный эльф ответил коротким стоном. Этот звук был прекрасней всего, что Фергусу приходилось слышать, словно торжественный горн ранним утром, возвещающий начало генерального сражения. И, впустив в себя уверенность обреченного солдата, принц принялся двигать ладонью. Сперва неспешно и аккуратно, боясь все испортить, спугнуть момент, отвратить Иана от себя. Но, когда рука друга начала повторять за ним, подхватив неспешный ритм, Фергус стал ласкать его настойчивей и быстрей. Иан был покорным, как верная Бабочка под его рукой. Он повторял то, что делал принц, в точности копируя темп и силу, эхом отзывался на напряженные выдохи и тихие стоны. Через некоторое время юный эльф уронил голову, вжался горячим лбом в плечо Фергуса, но ласк не бросил, и принц взмолился про себя, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. Стоны друга перешли в короткие судорожные выдохи, Фергус чувствовал его дрожь, и словно камертон перехватывал и возвращал эту вибрацию. Его тело, казалось, перестало состоять из плотной материи, готовое рассыпаться в любой момент, разойтись в воде, как мыльная пена, и Фергусу было не жаль умереть так, под рваный ритм взаимных касаний, под тихие стоны — уже неясно, кого именно из них.
Иан крупно вздрогнул, выговорив едва слышное «Ох», прильнул к Фергусу, и плоть его в пальцах принца в последний раз судорожно дернулась. Юноша боялся, что сейчас друг выпустит его, и тогда его сердце непременно остановится, не выдержав напряжения, но Иан еще дважды двинул ладонью, и Фергус оказался в эпицентре взрыва. Оглушительный разряд удовольствия, равный силой сотне Великих Солнц, сделал его тело вялым и бескостным, заставил прерваться дыхание, не оставил сил даже на последний стон. Фергуса швырнуло в зыбкую мглу, и сквозь нее он мог лишь чувствовать, как Иан, тяжело дыша, привалился к нему, все еще дрожа.
Они отшатнулись друг от друга, оказавшись наконец по разные стороны бадьи. Фергус, все еще не в силах выровнять дыхание, осмелился поднять на Иана глаза. Тот сидел, низко опустив голову, и плечи его судорожно вздрагивали от шумных вдохов, и принцу захотелось окликнуть его. Увидеть лицо эльфа, убедиться, что только что не произошло ничего страшного, что они все еще друзья, что Фергус, не сумев сдержаться, не совершил ничего непоправимого. Но Иан не смотрел на него и не двигался.
Никогда в жизни Фергус не совершал таких позорных побегов. Он выбрался из бадьи так стремительно, что едва не рухнул на влажный пол, пришлось ухватиться за край, чтобы удержаться на ногах. Не потрудившись обтереться полотенцем, принц вылетел в предбанник и с трудом натянул приготовленную одежду — видимо, предназначенную для Иана. Рукава, в которые он никак не мог попасть дрожащими руками, оказались слишком длинными. Принц не знал, в какую сторону бежать — Вызимский дворец был неизведанной территорией, и Фергус понятия не имел, какую комнату для него приготовили. И больше всего ему сейчас хотелось взобраться повыше или выйти на дворцовую стену и сброситься вниз. Иначе пережить позор было невозможно. Иан больше никогда не заговорит с ним, даже не взглянет, а это значило, что жизнь Гусика была окончена, в ней не осталось никакого смысла.
В одном из коридоров его перехватил услужливый слуга в синей ливрее. Кланяясь и заискивающе улыбаясь, он вызвался проводить принца в его покои, и, оказавшись у нужной двери, принялся спрашивать, не желает ли Его высочество что-нибудь еще — поужинать или выпить. Но Его высочество желал только броситься грудью на меч, а потому бесцеремонно захлопнул дверь прямо перед услужливым носом.
Покои, в которых он оказался, были обставлены скромно, хоть и без сдержанной педантичности, как спальня принца дома, в Нильфгаарде. Видимо, его приезда ждали, потому что комната была выполнена в черных и золотых тонах, а полог балдахина над широкой кроватью был даже расшит маленькими солнцами, больше похожими на разрезанные пополам куриные яйца.
Фергусу до всего этого великолепия не было никакого дела. Он рухнул на постель, лицом в благоухающую розами подушку, которая смогла заглушить его досадливый крик. В ушах принца все еще звенели стоны друга, его пальцы все еще чувствовали его горячую твердую плоть, а тело предательски пело от только что пережитого наслаждения. Фергусу захотелось побиться о стену или растереться жестким полотном, чтобы изгнать это тянущее приятное чувство, заставить себя забыть о том, что случилось, но он продолжал лежать, дрожа и готовый в любой момент снова заорать в подушку.