Это случилось после ухода Мирона. Точнее Лера сказать не могла. В ее мире за окнами всегда было темно. Вечная ночь, подсвеченная пламенем камина и робким светом канделябров. В ее мире в черных стеклах окон не отражалась ни она сама, ни Мирон. Но розы… розы, которые она то ли когда-то видела, то ли придумала сама, отражались! В отражении они были немного другими – не такими яркими, не с таким изящным сложением лепестков. В отражении они были самыми обычными. В отражении они стояли не в роскошной хрустальной вазе, а в скромной керамической. В отражении они казались куда более живыми, чем в новом Лерином мире. И Лера подумала, что окно – это на самом деле не окно, а дверь в другой мир. Вот такая необычная, хорошо замаскированная дверь. Она сначала подумала, а потом попыталась увидеть то, что творилось на той стороне…
Смотреть было больно. В зазеркалье не было ни боли, ни привычных чувств. Лера не спала, не пила и не ела, не чувствовала запахов. Наверное, именно поэтому внезапно возникшая головная боль ее не напугала, а обрадовала. Боль была приветом из другого, нормального мира. Как и отражение ее выдуманных роз. Превозмогая боль, Лера всматривалась в темноту с той стороны. Розы в отражении вдруг поникли: пожухли листочки, а лепестки прямо на глазах потеряли цвет и осыпались на подоконник. И в тот самый миг, когда розы из настоящего мира переживали момент умирания, а розы из ее мира набирали цвета, яркости и, кажется, аромата, Лера увидела в отражении пожилую женщину. Простоватое, добродушное лицо, аккуратно уложенные волосы, белый медицинский халат. За спиной у женщины стояла высокая кровать, а на кровати лежала девушка. Лере потребовалось время, чтобы понять, что девушка на кровати – это она и есть. Изможденная, с короткими, как у мальчишки, волосами, беспомощная…
Головная боль усилилась, сделалась почти невыносимой. Женщина с той стороны растерянно разглядывала осыпавшиеся лепестки роз, а потом подняла глаза. Их с Лерой взгляды встретились, и в этот момент сладко и дурманно заблагоухали розы, а женщина поморщилась и схватилась за голову.
Ах, какой это был кайф! Смотреть и чувствовать, как жизненная сила перетекает с той стороны на эту! Чувствовать себя почти живой! Тянуть, пить чужую жизнь жадными глотками, высасывать…
Ах, как тяжело было остановиться, не пересечь черту, после которой ей уже никогда не быть прежней!
Хрустальная ваза была тяжелой, а вода в ней ледяной. Собрав остатки воли, Лера швырнула вазу в окно. Стекло пошло трещинами, за мелкой паутиной осколков лицо женщины сначала сделалось нечетким, а потом и вовсе исчезло. С той стороны воцарилась темнота. А с этой – бушевала и билась в истерике Лера. Она сама, своими собственными руками громила так старательно созданный ею мир.
Зашипел и погас огонь в камине, застыли и превратились в бездушные фрески ее «живые» обои, хрустальная ваза разбилась на мелкие осколки, а розы, до этого яркие и благоухающие, превратились в дешевую пластмассовую подделку. Они лежали у Лериных босых ног на каменном полу, словно на надгробной плите, на которой забыли выбить дату смерти.
– Хватит! – закричала Лера, и мир вокруг нее послушно погас, погрузился в темноту.
Она не знала, сколько пробыла в этой темноте, рыдая и раскачиваясь из стороны в сторону. Может быть несколько мгновений, а может и целую вечность. Она могла бы застрять в этом черном мире навсегда, если бы не услышала металлическое звяканье, если бы не увидела два красных огня.
Цербер всегда приходил из ниоткуда – вот из этой непроглядной темноты приходил. Он ложился у Лериных ног, по-кошачьи жмурился, ждал ласки. Сейчас он не лег, а успокаивающе ткнулся лбом ей в плечо, тихонько заворчал.
– У меня две новости, – сказала Лера, зарываясь лицом в его густую шерсть. – Хорошая и плохая. С какой начать?
Цербер снова заворчал.
– Начну с хорошей! Я знаю, как мне стать чуть более живой, чем сейчас. А может быть, вообще живой. Круто, да?
Цербер вздохнул, лизнул ее щеку шершавым языком.
– Плохая новость! Чтобы я стала чуть более живой, кому-то на той стороне нужно стать чуть более не живым. Или вообще мертвым. Понимаешь? Я едва не убила человека… – Лера отстранилась, заглянула в пылающие огнем глаза Цербера. – Женщину, которая за мной присматривает на той стороне. За моим телом присматривает. Я потянула из нее силы. Сообщающиеся сосуды, слыхал про такое? – Цербер снова вздохнул, и Лера продолжила: – А началось все с роз! Чтобы мои были как настоящие, я забрала жизненную энергию у настоящих. Мне тоже перепало, но этого мало. Я всего лишь почувствовала, как они пахнут. Чтобы выбраться отсюда, мне нужно другое, понимаешь? Цветочками тут не откупишься. Или откупишься?
