Лера с надеждой посмотрела на Цербера, тот склонил голову на бок, прикрыл глаза, и снова стало темно. Она щелкнула пальцами – вспыхнул огонь в камине, по каменным стенам поползли живые лозы, сплетаясь в диковинный узор. В черноте за окном запорхали мотыльки. Сизые, невзрачные ночные бабочки. Они бились о стекло, словно о зажженный фонарь. Наверное, Лера и была для них тем светом, к которому они рвались. Она встала с пола, подошла к окну, прижала ладони к стеклу, сказала:
– Этого все равно не хватит.
А мотыльки все летели, все бились и бились, стараясь присесть на ее раскрытые ладони. Их света было мало, но куда больше, чем от цветов, их света хватило, чтобы Лера снова увидела мир с той стороны.
…Она была одна. Медсестра куда-то ушла. Наверное, за таблетками от головной боли. Или писать заявление на увольнение. Роз больше не было, а в раскрытое окно залетали ночные бабочки.
Подошел Цербер, положил передние лапы на каменный подоконник. От его шерсти пахло костром и немного хвоей. Лера улыбнулась, мотыльков хватило на вот такое маленькое чудо: теперь она знает, как пахнет ее пёс. В следующий момент она узнала о Цербере еще кое-что: она услышала, как он воет.
Это был грозный и утробный звук, от которого закладывало уши. У него не было ничего общего с обычным собачьим воем. Наверное, именно так звучала Иерихонская труба.
– Что случилось? – Лера обхватила Цербера за мощную шею, зарылась лицом в пахнущую костром и хвоей шерсть. – Что-то случилось, да?
По мускулистому, словно из стальных арматур сплетенному телу пробежала то ли дрожь, то ли вибрация, и Лера услышала совсем другой звук. Это был шепот, тихий успокаивающий шепот. Она не могла разобрать слов, но точно знала, что так отзывается внешний мир, настоящий, невыдуманный. Отзывается не только на вой Цербера, но и на ее собственный призыв.
Тьма с той стороны сделалась чуть прозрачнее, обрела очертания и фактуру. Тьма с той стороны беспокоилась и клубилась, а потом рассыпалась сотней летучих мышей. Летучие мыши явились вслед за ночными мотыльками. Их было много, они были силой. Пусть бездумной, но организованной. И сила эта билась хрупкими тельцами в окно между мирами, царапала стекло коготками, умирала ради того, чтобы Лера стала чуть более настоящей.
Она не успела отойти от окна, когда треснуло стекло, и крылатая армада ворвалась в ее мир. Она лишь успела закрыть лицо руками и закричать. А потом реальный и зазеркальный миры схлопнулись. Наступила кромешная тьма. И в этой тьме слышался тихий шепот, напевающий колыбельную. Не человеческий – куда более древний.
– Очнись! – велела темнота, и Лера открыла глаза.
Она лежала на больничной койке, заваленная тушками мертвых летучих мышей. В открытое окно вползал подсвеченный лунным светом туман. Пахло свежескошенной травой, дымом и можжевельником. Лера набрала полные легкие воздуха. Тело еще не знало, хочет оно вдохнуть полной грудью или заорать. Заорать не получилось – в горле было сухо, голова шумела и кружилась. Лера стряхнула с себя одеяло вместе с лежащими поверх него дохлыми летучими мышами, села. Голова закружилась еще сильнее, койка закачалась из стороны в сторону. Пришлось уцепиться за нее руками и зажмуриться, пережидая волну тошноты. Ждать пришлось долго. Тело, такое ловкое и такое послушное в том мире, в этом казалось совершенно беспомощным, словно чужим. Не открывая глаз, Лера провела руками по волосам. В этом мире она была почти лысой. Лысой, больной и никчемной! Хотелось воды и зареветь в голос. Лера открыла глаза, попыталась сфокусировать взгляд на прикроватной тумбочке. На тумбочке стоял пластиковый поильник, в поильнике плескалась вода. Поильник только с виду казался пластиковым, но весил столько, что дрожали руки. Лера пила жадными глотками, вода стекала по пересохшему горлу, причиняя одновременно и боль, и облегчение.
Поставив опустевший поильник обратно на тумбочку, Лера попыталась встать. Встать не получилось, получилось упасть. Ноги отказывались слушаться, позвоночник отказывался держать вес ее тела. Лежа на полу в окружении мертвых летучих мышей, Лера тихонечко заскулила. Тех сил, что она вытянула из этого крылатого полчища, хватило, чтобы вернуться в мир живых, но их явно не хватало, чтобы чувствовать себя в нем нормальным человеком.
Она лежала на спине, размазывая по лицу горячие слезы, и собиралась с духом, чтобы повторить попытку. Она не знала, в чем ее проблема. Может в голове, а может в позвоночнике. А может и в голове, и в позвоночнике. Может она вообще глубокий инвалид! Никому на хрен не нужный инвалид…
Лера лежала на полу, а в гудящей, плохо соображающей голове, крутилось что-то очень важное, но все время ускользающее. Она кому-то была нужна, но забыла кому. А может быть, просто придумала себе этого кого-то, чтобы было веселее лежать в коме. Она ведь была в коме? Или что с ней случилось? Что она вообще делает в этой совсем не похожей на больничную палату комнате? Кто ее сюда поместил? Кто платит за ее лечение? Где та женщина, которую она видела в своем видении? Есть ли она на самом деле?
