Я показала Филу огромадный валунище среди типовых хрущевок, построенных в шестидесятые годы на месте деревянных домов. На нем высечена надпись: «Villa Kumbergia 1865». Здесь находилась дача купца Кумберга, бронзовщика, у которого в Петербурге были мастерские и торговый дом. Он изготовлял всякие лампы по иностранным образцам и сделал люстры для Казанского собора. Показала Филу кинотеатр «Уран», крошечный, словно игрушечный, классический особнячок и, между прочим, первый кинематограф в Питере, строившийся специально для этой цели. Конечно, это было до революции, и тогда он назывался «Иллюзион», после того – «Астория», «Пробуждение», и «Культармеец», и только потом – «Уран». Это был тот самый кинотеатр, куда нас географичка водила на «Неизвестную Амазонку», которая возбудила во мне сильную печаль по неизведанным мирам и невозможным странствиям. В перуанскую экспедицию мне, конечно, не светило попасть, хотя, чем черт не шутит? Зато Фил сказал, что в Париж мы поедем вместе, а Мачу-Пикчу я все равно когда-нибудь обязательно увижу, ведь жизнь такая долгая.
Я отвела Фила к бывшей школе, где во время войны был госпиталь и работала моя бабушка, потом госпиталь снова стал школой, она там учительствовала, а мама – училась, и я до пятого класса, пока школу не залило, начался капремонт, а нас перевели в другое помещение. И в Удельном парке я ему показала укромное место под железнодорожной насыпью, а там могилку нашего кота Васи, означенную булыжником, на котором до сих пор слабо просматривался крест и буквы имени, которые мы с Танькой Васильевой в детстве написали масляной краской.
Фил совсем не знал растения. Цветущую черемуху он узнавал, без цветов – нет. Цветущую вишню от цветущей яблони не отличал. Я показывала ему первоцветы в парках, но он желтую ветреницу не отличал от чистяка, а чистяк от калужницы. Я пыталась его образовать в ботанике, но он не поддавался. Мне стало казаться, что Фил специально называет хохлатку гусиным луком, потому что ему нравится, как я возмущаюсь его неспособностью распознавать цветы. Уж очень у него был хитрый вид.
– И откуда ты всего этого набралась? – спрашивал он, обводя руками луг, усыпанный цветами.
– Интересовалась. Сначала мама рассказывала, что-то из Детской энциклопедии почерпнула, что-то из книжек.
– И зачем, скажи пожалуйста, ты пошла на филологический?
– Сама не знаю.
Я любила расставлять дома цветы, соединяла их с ветками, еловыми лапками, мхом, сухими колосками и разной ерундовиной, используя вазочки, горшки, флаконы, бокалы, рюмки, банки и бутылки, обернутые подарочной бумагой и завязанные у горла или обмотанные пеньковой веревкой и покрытые лаком. У меня было много чего придумано для зимних, летних, весенних и осенних композиций, которые Фил называл «икебанами».
Танька уже ушла от родителей и жила со своим Олегом на Фонтанке. Она мне пожаловалась, что он подарил ей на двадцатый день рождения двадцать роз, а нужно было подарить что-нибудь дельное из еды или одежды, поскольку денег нет. «Лучше бы мешок картошки подарил», – сказала она. Но вообще-то ей было очень приятно.
Я Фила строго предупредила, чтобы не покупал мне цветы, нечего деньги тратить, все равно я сама могу сделать из ничего нечто оригинальное и вполне удовлетворяющее мою любовь к ботанике.
– На свадьбу-то можно? – спросил он.
– На свадьбу – можно, – милостиво согласилась я.
Познакомилась с Танькиным Олегом. Он не вызвал у меня симпатии, я у него тоже. Такие вещи всегда чувствуются. Он – другое дерево. Ну, и черт с ним. Жаль только, что у нас с Танькой началась совсем отдельная друг от друга жизнь. Я спросила, пишет ли она по-прежнему стихи? Нет. Некогда. Я, честно говоря, не знала, что на это нужно специальное время. С девятого класса она в литобъединение ходила в ДК. Но мое самое любимое стихотворение, которое она сочинила, там раскритиковали.
Это она писала весной, перед поездкой в Москву, где никогда раньше не была. И мне были понятны ее чувства: волнение перед путешествием, надежда на что-то хорошее, наверное, на любовь, на сверкающее будущее. По-моему, хорошо сказано и красиво. А дальше четверостишие с той самой строчкой, которая вызвала в литобъединении шум:
Таньке сказали, что мокрых чаек не бывает, потому что у них перья смазаны специальным жиром и не намокают, вода с них скатывается, тем более нет такого времени, когда чайки, по Танькиным соображениям, намокают.
