Какие глупости. В жизни бывает одно, а в стихах – другое. И время мокрых чаек существует. Лично для меня классический пример таков. Мы с мамой вернулись из Вологды на автобусе, ехали всю ночь, от автовокзала шли пешком на городской автобус. Было раннее-раннее розовое утро, свежее, ветреное, и на решетке Обводного канала стояли чайки, рядком, бок о бок, белогрудые, как фарфоровые. Я еще не знала, что это время мокрых чаек, но потом всегда вспоминала эту картину. Бывает это время не обязательно по утрам и в ясную погоду, оно может случиться и серым днем, и дождливым вечером. А вы видели в мокропогодицу чаек, вжавших головы в плечи? Просто надо чувствовать, ловить момент. Я его чувствую. Но разве там, на литобъединении, я смогла бы это объяснить?
Последнее четверостишие мне тоже нравится, потому что говорит о свободе и о веселом беззаботном настроении, которое сейчас уже не вернуть.
Когда я училась в пятом классе, появилось метро. Как здесь раньше без него обходились, не могу представить. Мама до сих пор употребляет старое выражение – «поехать в город», а на метро до Невского пятнадцать минут.
Мама помнит, как после войны по проспекту Энгельса шли наши солдаты-победители. Помнит, как по домам ходили пленные немцы, спрашивали, нет ли работы. Они были тощие, обдрипанные, бабушка говорила – горемычные. Их жалели, хотя у многих в войну были тяжелые потери. Бабушка пускала немцев дров наколоть или грядку вскопать, а потом наливала тарелку супа. А еще мама помнит, как на Поклонной сносили памятник Сталину. Она уже взрослой была, оказалась там случайно, видела, как ему на шею веревку накинули, повалили, заволокли на платформу, которую тянула машина, но когда она тронулась, ноги Сталина соскользнули с платформы и с костяным стуком волочились по обледенелому проспекту. Мама сказала: было почему-то очень страшно.
Я тоже помню многое, чего сейчас уже нет. Например, как на Поклонной, напротив того места, где Сталин стоял, сносили дачу тибетского лекаря Бадмаева, красивое двухэтажное здание с башней в три яруса. Мы с Танькой называли дачу Охотничьим замком. Кстати, это был памятник архитектуры, первое железобетонное здание в Питере, как говорила Совушка. Там размещалось отделение милиции, а снесли его будто бы для того, чтобы сделать транспортную развязку, но все знали, что развязка тут ни при чем, снесли из-за политики. Бадмаев считался врагом советского государства, крестником Александра III, махровым монархистом, лечил царскую семью, всяких министров и Распутина. Но при чем здесь архитектурный памятник?
Когда Охотничий замок рушили, я училась классе в третьем или четвертом, и я уже тогда знала, кто такой Бадмаев, но нигде об этом не трепалась. А знала я о нем не потому, что потомственная удельчанка. Если бы не Бадмаев, меня бы на свете не было. Это правда. Ни мамы не было бы, ни меня. Он мою бабушку от смерти спас. Не он лично, а его вдова, но это все равно, что он. Мама даже говорила, что меня и назвали Елизаветой в честь его вдовы, но я в это не верю. Что же спасенная бабушка не назвала Елизаветой свою дочь, мою мать? К тому же раньше я слышала другую версию: Елизаветой звали мать моего покойного отца!
Бадмаев был не простым травником, он окончил университет и военно-медицинскую академию, переводил древние тибетские рукописи по медицине. На своей даче он открыл больницу, аптеку и школу, где учились бурятские мальчики, и в городе у него была, сказать по-современному, поликлиника. Много людей он вылечил и был очень уважаемым человеком. А дачу построил на Поклонке потому, что это было самое высокое место в окрестностях Петербурга. Гора песчаная, на ней росли сосны, там был здоровый воздух, ключевая вода, парное молоко от своих коров – в общем, вся природная польза. Бадмаев считал ее вместе с красотой местности и доброжелательной обстановкой основой для всякого лечения. А лечил он травами, которые ему мешками везли из Бурятии, а он готовил из них лекарства.
Так Бадмаев жил, пока не случилась революция, а тогда его выселили из дома, арестовывали не раз и освобождали, пока не вернули домой совсем больным. Родня его жила на Ярославском проспекте, возле Поклонной горы, там он и умер. Он прожил бы еще, если бы не тюрьмы, а человек он был необычный, просто загадочный, никто так и не узнал год его рождения, а получается, что было ему сто десять лет. Его дочь говорила, что родилась, когда ему исполнилось сто лет.
