Дом моей прабабушки деревянный, с верандой и мезонином, находился на Ярославском, недалеко от такого же, где обитала вдова Бадмаева. Звали ее Елизавета Федоровна, она была намного моложе покойного мужа, у нее была дочь-подросток, также в доме жила родня. Вдова продолжала лечить по рецептам мужа, и к ней стекался народ. На участке были теплицы, где выращивались целебные травы, также их привозили из Бурятии, как при самом докторе Бадмаеве. Во дворе у нее вечно пылал костер, на котором варилось лечебное зелье. Моей бабушке было года четыре, когда она заболела, и врачи не смогли помочь, она чахла на глазах, уже не ходила, не ела, даже не плакала, и тогда прабабка принесла ее на руках к вдове Бадмаева, и та оставила девочку у себя. В общем, вылечила она мою бабушку, за что в семье ее почитали, чуть не обожествляли. И так было со многими. Одни ее уважали, были вечно благодарны, но были и другие, кто считал ее ведьмой, даже из соседей такие были. В конце концов ее арестовали, но после войны она все-таки вернулась в Ленинград.
Бабушка вышла замуж и родила мою мать перед войной, в сорок первом она отправила ее в эвакуацию со своей теткой, а сама осталась с парализованной матерью. В августе она получила похоронку на мужа, он погиб под Красным селом, осенью похоронила мать. Сначала рыла окопы, а с зимы работала в госпитале. Здесь произошла встреча с дочерью Бадмаева. Она была старше бабушки, и раньше они не сталкивались. Звали ее Аида, и была она красавицей, причем армянская кровь Елизаветы Федоровны явно поборола бадмаевскую, бурятскую. Аида была хирургом и многим спасла жизнь, в частности Дмитрию Еремину, которого привезли весной сорок третьего года с Синявинских высот. Жизнь – главное, а вот ногу до колена парню пришлось отнять.
Этот парень интересен тем, что у бабушки с ним возникли нежные чувства. А потом случилась какая-то неразбериха. Бабушка заболела сыпным тифом, и ее увезли в больницу Боткина, Еремина отправили на реабилитацию, а госпиталь летом сорок четвертого перевели с Удельной. Так они и потерялись.
В сорок седьмом году Дмитрий Еремин нашел бабушку. Это было не просто, а ведь долгое время они находились совсем рядом. Еще до войны Еремин окончил электротехнический институт и работал на «Светлане». Бабушка вышла за него замуж, маму он удочерил, и был ей хорошим отцом. Детей у Еремина с бабушкой не было. Бабушка окончила институт в сорок первом, но работать ей не пришлось, после войны она стала учителем в школе, где в блокаду работала в госпитале. Туда же пришла в первый класс и моя мама, она еще успела застать раздельное обучение девочек и мальчиков. А потом я…
Аида Петровна, дочка Бадмаева, вроде бы жила на Удельной, у нее был сын – писатель, но к нам в школу приглашали выступать кого угодно, только не их. Наши красные следопыты искали потомков рабочих-большевиков со «Светланы», а также воевавших рабочих, но почему-то никто не нашел хирурга военного госпиталя Аиду Петровну и ее сына, который тоже был фронтовиком.
Я водила Фила на то место, где еще в начале шестидесятых стоял бабушкин дом, а чуть дальше – дом родичей вдовы Бадмаева, там он умер. К роднику водила возле Сосновки, где останавливался Николай II с семьей, когда ездил на дачу к Бадмаеву. Родник даже освятили в присутствии царя, поэтому он считался святым, и многие до сих пор ходили к нему с бутылками за водой. Мне мама не разрешала оттуда пить, говорила, что, возможно, в бадмаевские времена вода и была чистая, а теперь – поганая, и никакая святость ее не спасет. Я хотела сводить Фила на Шуваловское кладбище, чтобы показать могилу Бадмаева, найти ее, кстати сказать, очень трудно, хоть она и недалеко от церкви. Мне мама ее показывала. Эта могила очень близко от могилы моей бабушки. Фил кладбищ не любил, идти туда отказался.
И вот наступил торжественный день бракосочетания. Я знала, что никакого особого внешнего торжества не будет, но надеялась на внутреннее. С самого утра во мне кипело счастье. Расписались мы по дороге с работы, Фил намеревался отметить это событие в ресторане, но я потащила его домой, чтобы сэкономить, потому что денег на жизнь хронически не хватало. Я приготовила мясо с картошкой, были материнские огурчики. Стол украшала моя икебана: в пивном бокале душистый горошек с кудрявыми веточками какого-то кустарника. Но торжество и веселье в душе потихоньку увядало. Что-то было не так. Я пошла ставить чайник, а когда вернулась, Фил стоял возле балкона и смотрел на зеленую шапку парка.
– Сейчас будем пить чай, – сказала я, а он сел в кресло и посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Что же я наделал?» И тогда я с отчаяньем бросилась к нему на грудь, стала обнимать и говорить: «Поверь мне, все будет хорошо, даже не сомневайся». А потом мы целовались лихорадочно и самоотреченно.
Тогда я впервые обратилась к нему на «ты».
