Я бы еще и в загс успела, если взять машину, но вместо того, непонятно как, заехала на Петровский остров, обнаружила какой-то старинный сильно обшарпанный деревянный дом с резьбой и большими окнами с геранью и кружевом занавесок. Зашла во двор. Там настоящий парадный подъезд с широким крыльцом под ажурным кованым козырьком, а перед ним обширная лужа, «жигуль» цвета яичного желтка в ржавых пятнах, но явно действующий, и еще парочка автомобилей – настоящий металлолом. В глубине двора, перед деревянным забором, стол и скамейки, а также покривевшие качели под навесом, какие в парках бывают.
Возле парадной двери стояла скамейка, а на ней обретались тряпично-ватные медведь и заяц, похоже, неоднократно пережившие дождь. Сама дверь приоткрыта. Заглянула внутрь и увидела красоты, которые внешний облик дома не мог предполагать: мраморную лестницу и высокие своды с лепниной. Однако стены вестибюля были выкрашены грязно-коричневой масляной краской. Дверь возле лестницы распахнута, там тоже высокие потолки, ободранные обои и камин черного мрамора, не работающий, топка заделана цементом. В доме шел ремонт.
Бедный дом, когда-то он был приветлив, на лестнице лежал ковер (об этом говорили медные колечки на ступенях), сад благоухал цветами, а спуск к Неве, наверное, вел к пристани. Выбравшись в прореху в заборе, по тропе среди деревьев и кустарника я спустилась к воде. Шла по берегу, перелезая через камни, железные конструкции, обсосанные и выбеленные водой коряги и бревна. Место было обитаемым, потому что встречались костровища, остатки пиршеств, а также импровизированные столы и стулья. Но нагажено нигде не было, похоже, сюда ходили только свои, местные.
Потом я уткнулась в стену какого-то корабельного предприятия, судя по кранам и баржам у реки, и пошла обратно. Долго сидела на берегу, глядя на проносящиеся мимо катера и «метеоры», на реющих в воздухе и качающихся на волнах чаек, и думала: что я здесь делаю, что же я делаю? И размазывала слезы по лицу.
Я вспомнила самодельную открытку на мой девятый день рождения, которую недавно обнаружила в одной из книжек. Танька нарисовала на ней цветок и написала круглым, совсем детским, почерком:
Конечно, это не ее сочинение, а детское-народное, она еще в то время стихов не писала.
А еще вспомнила – классе в третьем это было – как Танька таинственно сообщила, что хочет открыть мне тайну, но не знает, как я к этой тайне отнесусь. Я сказала что-то вроде: не боись, открывай. Для этого мы пошли в Сосновку на воинское кладбище и устроились у могилы нашего Анатолия Клионского, потому что посвящение в важные тайны не должны происходить где попало. И там Танька сказала, что ее отец еврей.
– Ну и что? – спросила я.
– А вот то. Ты знаешь, что такое антисемитизм?
– Когда евреев не любят. И притесняют.
Я хорошо знала Танькиного отца дядю Мишу. Он работал в НИИ, и его с института прозвали Золотыми Мозгами. Так значит, дядя Миша Золотые Мозги – еврей?
– Погоди, – сообразила я, – как это твой отец еврей, ведь ты Васильева?
– Это фамилия матери.
– Ну и что из всего из этого?
– А ничего. Просто я хотела, чтобы ты знала. Но никому об этом не говори.
Я никому об этом не говорила. Спросила у матери, не называя имен, действительно ли евреев притесняют. Она сказала, что такое случается. А еще она сказала, что нечего об этом болтать, и вообще нас это не касается, мы – интернационалисты.
Во время этого разговора присутствовала тетя Валя, и потом она, посмеиваясь, сказала мне:
– И у вас есть свой скелет в шкафу.
Скелетом оказался первый муж мамы – он был еврей. Фамилия первого маминого мужа была Голубев.
– Ну да, – согласилась тетя Валя, – а какая она была на самом деле, кто ж знает…
И еще один разговор с Танькой, уже классе в восьмом, наверное. Мы шли по Мойке, и Танька говорила, что не хочет быть зависимой от чужих мнений и вещизма, и вообще ей кажется, что она взрослеет, потому что начинает приспосабливаться к жизни, а к тому, что было свято, сейчас она почти равнодушна, ее не возмущает, когда святое хают, и вообще она не сможет быть борцом за справедливость. Я сказала, что борцом не надо быть, надо быть самой собой. А она спросила: «А что значит, по-твоему, быть самой собой?» Так мы разглагольствовали и получали от беседы большое удовольствие.
