– А что я? Совсем идиотка?
– Ты мною загипнотизирована!
Вообще-то я всегда это предполагала.
– Я поверхностный человек, – сказала я с сожалеющим, немного притворным вздохом.
– Заметил, – отозвался Фил, хотя я рассчитывала, что он возразит. – Но не печалься, – продолжил он, – ведь это совсем не значит, что ты дура. Среди поверхностных людей много очень даже неглупых, приятных в общении, остроумных и прочее.
– Ну да, хотелось бы соответствовать лучшему, что есть в поверхностных. Интересно, бывают ли образованные поверхностными?
– Сколько угодно.
– А очень образованные?
– И эти тоже. Просто одни живут вглубь, другие – вширь. Те, что вглубь, – глубокие, те, что вширь, – широкие.
Опять он смеялся надо мной.
Все было хорошо. И все-таки иногда становилось так грустно, как будто бы наше счастье должно было прервать что-то страшное, непостижимое, случайное. И однажды, когда я, возвращаясь с работы, увидела на асфальте надпись: «Лето, не уходи!» – у меня защемило сердце.
Как оказалось, Фил совершенно не знал пригородов. В школьные годы его возили в Царскосельский Лицей на экскурсию. Бывал ли он в Екатерининском дворце или в Павловском – не помнил. В Гатчине и в Ораниенбауме точно не был. Правда, не раз ездил в Петергоф, потому что с этими местами было связано и бабушкино детство, и мамино, и сам он жил рядом, на даче в Мартышкино. Кроме Петергофа никуда его не влекло. Туда мы и поехали в пятницу, когда у меня был выходной, а у Фила не оказалось занятий. Вокзал был полон коробейниками с клетчатыми сумками, звучала ламбада, девчонки моего возраста щеголяли в лосинах, слегка прикрывая попу свитерами или куртками, а я даже представить себя не могла в такой одежде. Жена Фила должна была одеваться, как дама. Правда, от меня до дамы – дистанция огромного размера.
Петергофские фонтаны уже не работали, ходить по музеям мы не планировали, отправились по Александрии к заливу мимо каких-то кирпичных развалин. Фил сообщил, что на месте руин тоже был дворец, он видел его в детстве. Там родился последний наследник престола. Пережил дворец и революции, и войны, а взорвали его при Хрущеве. Зачем? Затем же, зачем массово взрывали церкви. Без цели и смысла.
Так мы шли до залива, а потом по заливу, пока не устроились на валунах у воды. Я разложила бутерброды, сваренные вкрутую яйца, огурцы и зеленый лук. Разлила из термоса чай. Подобные пикники мы устраивали с мамой в лесу, когда ходили за грибами. Только пили не чай, а кофейный напиток из цикория, желудей, ячменя, фруктовых косточек и чего-то еще. Настоящего кофе было не достать. Кофейный напиток с белым медведем на пачке назывался «Арктика», словно кофейные деревья произрастают на полюсе. Были еще «Кубань» и «Ячменный». Но мы предпочитали «Арктику» с мишкой. А Фил отказывался от нашего желудевого кофе.
Кругом безлюдье и тишина. Фил сказал, что обожает эти места, потому что здесь удивительный колорит, нигде нет воды и неба, такого нежнейшего и прозрачнейшего голубого цвета с перламутровым отливом. Я посмотрела – и правда, цвет удивительный, ясный-ясный.
– Наверное, такой цвет у моря и неба в Венеции, – сказала я, а он ответил, что не знает, потому что в Венеции не был.
– Как странно, – говорю я, а он смеется.
– Ты считаешь, что я объездил весь свет?
Потом мы идем по направлению парков с фонтанами, и Фил рассказывает, что в прибрежном леске они собирали ранней весной любимые цветы бабушки, анемоны.
– Может быть, ветреницу? – спрашиваю я и напоминаю ему легкие весенние цветы, которые покрывают газоны Удельного парка в начале мая.
Он говорит: нет, анемоны другие, появляются, когда снег сходит, в высоту они сантиметров десять, листьев нет, стебель толстый, внутри полый, покрытый чешуйками, а сам цветок похож на початок, усеянный цветочками. Весь он серовато-сиреневый и незабываемо пахнет – горьковатой свежестью, петергофским морем и ветром. Я поняла, о чем речь, и мне хватило ума не ляпнуть, что любимый цветок бабушки называется не анемона, а белокопытник. Правда, потом я не удержалась и все-таки сказала, что некоторые называют этот цветок белокопытником, потому что листья у него, как у мать-и-мачехи, появляются летом, когда цветов уже нет, изнанка их бело-пуховая и по форме они смахивают на копыта, а по величине размером с хорошую шляпу с полями. У меня даже есть фотография с таким листом на голове. Я думала, мы набредем на заросли листьев белокопытника, но они не встретились.
Фил очень вынослив в ходьбе. Мы прошлись по Нижнему парку с сухими фонтанами, и я была похожа на выстиранную и выжатую тряпку, а он – как огурчик. Когда же вышли из парка, я призналась, что чертовски устала. Решили доехать до вокзала на автобусе, перешли шоссе и возле собора встретили бывшего студента Фила. Оказалось, он так и не окончил университет, потому что женился, надо было содержать семью, и он устроился плотником в собор, который недавно передали верующим, и там идет реставрация.
