Одинокий пастух полностью

– Обожаю всякие ужасы, – заявляю я и спрашиваю: – А Венеция? Какая она, Венеция?

– Венеция обреченный город, – неожиданно говорит Фил. – Это город не для жизни. На нем печать смерти, почти неощутимая. Животные это чувствуют, вот и одни из самых древних рыб, акулы, которые заходят в город…

– Как это заходят? Откуда?

– Из Адриатики, конечно. Там их немного, но они есть.

– А зачем заходят?

– Трудно сказать. Притяжение смерти для некоторых особей неодолимо. Среди людей тоже такие есть.

– Как же они заходят, акулы?

– По каналам заходят, а выбраться из лабиринтов каналов не могут. И гибнут в отравленной миазмами воде. Некоторые даже выбрасываются на тротуары.

– А почему я никогда не слышала, чтобы акулы заходили в Венецию.

– Вот уж не знаю. Впрочем, такие события редки. Это происходит раз в столетие-полтора. Есть описания таких случаев пятнадцатого века, семнадцатого.

– Да ты шутишь, – заподозрила я, но Фил был более чем серьезен.

– Какие тут шутки! – Он не поленился встать, зажег настольную лампу, порылся в книгах на стеллаже, достал какую-то и полистал. – Вот послушай, это отрывок из писем Томаса Манна:

«Повсюду чувствуется гнилостный запах, стены домов покрывают подушки плесени. Вода каналов отражает небо, поэтому лучезарна, как весеннее дыхание, насыщенна цветом, но на самом деле, она непроницаема, как парча, затхла и полна болезнетворными микробами. И всегда…»

– Тут мы немного пропустим, идут общие описания. Прочту с этого места:

«Я хочу рассказать тебе самый удивительный и страшный момент моего путешествия. Представь себе: плывем мы по узкому мрачному каналу, и вдруг в просвет меж домами врывается солнце, пронизывает водную пелену, и я вижу тень гондолы. Однако гондольер внезапно застыл в оцепенении, подняв весла. Лодка еще шла по инерции, но тень ее внезапно вырвалась вперед и – что это, что? «Это акула, господин. Дурное предзнаменование» – сказал наш Харон. На том все и закончилось, однако, испытывая необоримый ужас, мы тут же попросили высадить нас, и, думаю, романтические прогулки по каналам для меня закончились на всю жизнь. Должен тебе заметить, что венецианские гондолы, пришедшие из давних времен и ничуть с тех пор не изменившиеся, вызывают в людях чувствительных особый трепет. Их черный цвет и форма, всегда напоминавшие мне гроб, скользят по каналам, словно в предсмертном томлении, и кажется, ты слышишь погребальный звон и думаешь о последнем странствии в мир иной…»

– Ну как тебе это?

– Как странно и страшно! Какой ужас! – сказала я, потирая покрытые гусиной кожей руки.

– То-то и оно! Невероятный ужас! – подтвердил Фил. Положил книгу, и я увидела издали, что на обложке какая-то длинная фамилия автора, там явно не «Томас Манн» написано. Подскочила к столу – «В. О. Ключевский. Курс русской истории. Том 5».

Он умирал от смеха.

– Ты меня обманул! – заорала я и бросилась на него, но он увернулся и выскочил в коридор. Я за ним. Так мы гонялись по квартире, натыкаясь на мебель и врезавшись в столик, стоявший в прихожей, обрушили телефон, какие-то книги, куртки, шарфики и бейсболки, уронили стул, смели на своем пути другой, в общем, устроили такой шурум-бурум, что соседи снизу постучали по батарее. Мы застыли на месте, потом, делая страшные глаза и прикладывая палец к губам, на цыпочках прошествовали к постели, забрались под одеяло и там хохотали.

– Посмотрели бы члены ученого совета, что благочинный профессор вытворяет дома, не поверили бы своим глазам!

Он сказал – «дома»! Он назвал своим домом Уделку! И вряд ли я ошибалась: наше буйное помешательство ему понравилось.

– А про девочку в окне на парижской улице, про твою первую любовь… Это ты у Томаса Манна или у Ключевского вычитал? – спросила я, давая понять, что о Венеции и акулах не забыла.

– Девочка была на самом деле, – ответил Фил, глядя на меня честными глазами.