Разное вспомнилось: ее школьная форма в младших классах с воротничком-стоечкой, который мне очень нравился; красивая чашка, которую я разбила у Таньки дома, а ее мама меня не ругала; как прогуляли школу, пошли в кино, а там нас застукала математичка, и был скандал. Много за нами грехов числилось. Однажды, а было это в те времена, когда нам еще одним не разрешали ездить в город, я подговорила Таньку отправиться в Ботанический сад, чтобы собирать гербарий. Мы ободрали там, что могли, записывая названия деревьев, кустарников и цветов. Нас поймали, устроили хай и выкинули за ограду. А поскольку метро на Удельной еще не было, мы долго ехали и туда, и обратно, а в Ботсаде вообще счет времени потеряли, в общем, дома нас уже хватились, и предстояла неслабая вздрючка. Зато потом я высушивала растения, приклеивала в альбом и подписывала.
Вообще-то детские прегрешения переживались тяжело, и каждый раз думалось, что хуже уже не будет. А случалось все хуже и хуже. И вот теперь, взрослая дура, я в одиночестве шла по берегу Невы, собирала розовые васильки и ромашки, и не могла объяснить, почему и на свадьбу не пошла, и Фила не встретила дома. Возможно, я себя наказывала. И мне не было ни грустно, ни стыдно, мне было никак.
Фил уже приехал и прочел мою записку, Таньку расписали в загсе и, наверное, они поехали к Медному всаднику, чтобы чокнуться с ним (символически) и разбить бутылку о борт лахтинского гром-камня (символически), чтобы было семейному кораблю доброе плаванье. У Таньки белое платье в пол и фата. И гости, и музыка. А Фил, наверное, не сильно расстроился, что меня нет дома, он по мне не скучает, как я по нему… И тут я побежала, быстрее-быстрее, домой. Букет прибрежных цветов положила на скамейку возле медведя с зайцем.
Фил уже был дома. Он успел помыться и поставил на газ кастрюльку с супом, а я застыла в странной нерешительности, словно не зная, как подойти к нему, как обнять. Он сам подошел, сграбастал в охапку, а я еще долго вздыхала у него на груди, переваривая все, что пережила, дожидаясь его.
Я рассматривала Фила, словно не видела несколько лет, может, искала отпечаток, который наложили на него встречи с новыми людьми обоего пола. Он был тот же, только загорелый, и все равно казался другим. Он привез хурму и трехлитровую банку домашнего вина, а коллегам по работе – маленькую вяленую ставридку для пива. А еще он привез килограммов пять морской гальки и рапанов с перламутрово-розовым нутром. Мы ели, занимались любовью, потом пили вино с сыром, хлебом, помидорами и зеленым луком. Фил рассказывал о теплом море, о Доме ученых, о кинофильмах, которые показывали по вечерам, о знаменитом ущелье, скалах, водопадах и пещерах, о горе Ахун, куда можно было доехать по узкой и крутой дороге-серпантину или подняться по лесным тропам. На горе высилась башня в средневековом стиле, а оттуда открывалась величественная панорама на море, Адлер, Сочи, на села, луга и Кавказские горы. Если хорошая погода, можно было оказаться и над облаками. Я спросила, похоже ли это хоть чуточку на панораму с Мачу-Пикчи, но Фил только зажмурился, сжал губы и отрицательно помотал головой. Разумеется, нет, и спрашивать было глупо.
А еще Фил поведал о чаче – самодельной водке и турше – квашеной стручковой фасоли с чесноком, все это продавали в любом доме на окраине Сочи, на Мамайке. У них был ученый, весьма известный человек, который увлекался вином и чачей. Однажды он хорошо накушался, захватил с собой еще питья и закуски, пошел гулять и заблудился. Нашли его через неделю в пещере горы Ахун. Был он без верхней одежды, в трусах и майке, изголодавшийся, но здоровый, он так и не объяснил, почему сидел в пещере и не пытался найти обратную дорогу, зато определенно гордился своим приключением.
В Доме ученых после этой истории всякий загул, какое-то помрачение разума или сильное расстройство стали называть: «уйти в ахун». И мы с Филом в дальнейшем пользовались этим выражением. И года не прошло, как у нас появились какие-то одним нам понятные слова и выражения.
Когда у Фила срочная работа, и он засиживается за столом за полночь, я ухожу спать к себе. Мне кажется, он не очень любит спать вдвоем, хотя ничего об этом не говорит. А я люблю. Я человек тактильный. Мне надо прижаться к нему, хоть ненадолго. Таким образом я будто бы сообщаю ему что-то, обмениваюсь с ним информацией. Наверное, так поступают животные. В общем, Фил духовный человек, а я – телесный.
Мы лежим в постели после любовных объятий и мечтаем, куда поедем, когда будут деньги. А они когда-нибудь будут, не может, чтобы их всегда не было!
Он рассказывает, как мы станем гулять по набережным Сены, поднимемся на Монмартр, чтобы оттуда обозреть город, будем смотреть картины импрессионистов в музее, который устроили в старом железнодорожном вокзале, а потом отдохнем в уличном кафе за чашечкой кофе. Он поведет меня в лондонский Тауэр и римский Колизей, а в Венеции мы остановимся на ночь в знаменитом палаццо, где живет привидение.
