Так мы оказались в храме. Бывший студент поволок Фила куда-то вглубь, что-то показывал, а я опустилась на скамейку прямо возле входа, сняла туфли и вытянула ноги. Здесь было полутемно, пахло свежим деревом, перед иконостасом и поверху шли леса. Недалеко от меня располагался длинный дощатый стол, на котором лежали какие-то бумаги и чертежи и, освещая все это, за край столешницы крепилась лампа на тонкой гнущейся ноге. Я разглядывала роспись справа от себя, а там, из черноты пещеры, круглыми глазами на меня пялился царь в короне. Сверху, над пещерой, сидели апостолы, я так решила, потому что их было двенадцать. Из чрева церкви доносились голоса и гулкие шаги. Вся эта умиротворяющая атмосфера успокоила меня, расслабила, я почувствовала себя отдохнувшей, так что, выйдя на волю, предложила Филу идти на вокзал пешком. Небо было синим, деревья желто-красно-оранжевыми, чистейшая вода канала бежала по камешкам и расчесывала водоросли, а листья летели, кружились, и казалось, воздух полон золотинками.
– Я видела в соборе странную роспись, а точнее надпись, – сказала я Филу. – Изображен царь, с левой стороны от его головы написано – «кое», а с правой – «мое».
– Кое-мое? – удивился Фил. – И что это значит?
– Вот и я думаю, что бы это значило.
– Наверное, роспись осыпалась, а часть букв осталась. Вот что это значит.
– Ничего там не осыпалось.
– Значит, в тяжелую годину богохульники написали.
– Да нет же, говорю тебе – «кое-мое»! Написано четко. И художественно.
– И царь изображен?
– Ну да, он в короне.
– А давай вернемся, – говорит Фил. – Хочу посмотреть на этого царя.
Мы приближались к церкви, а я уже стала сомневаться, что видела надпись, и царя, и пещеру… В общем, не так внимательно я и рассматривала, что там нарисовано и написано.
Дверь в церкви оказалась закрытой, пришлось звонить, и через некоторое время студент-плотник нам открыл. Мы прошли по галерее. Лампа на дощатом столе все так же горела. Студент направил свет на роспись, и я увидела, как рот у Фила приоткрылся, он прижал руки к лицу и рухнул на скамейку. Он смеялся и не мог остановиться. Мы с бывшим студентом ничего не понимали, но Фил смеялся так заразительно, что и студент, и я тоже начали хохотать. Вот такой сеанс смехотерапии случился. А потом Фил обнял меня и сказал:
– Житие мое! – Тут он снова взорвался смехом. – Паки, паки, иже херувимы! Языком не владею, ваше благородие!
– Я думала, ты не любишь советские комедии, – сказала я. – Ты видел, что там написано?
– То, что ты приняла за «Е», это греческая буква «Σ» – сигма. Там написано: «кос-мос». Космос!
Потом мы стали смотреть, что же там нарисовано и причем тут космос, если царь стоит в пещере. И что это за царь? Я сказала:
– Соломон.
– Почему Соломон?
– Потому что другого не знаю.
– А я знаю еще двоих, Саула и Давида, но это ничего не объясняет. Не силен я в богословии. И в иконографии не силен.
Мы рассматривали роспись, но ни к какому заключению не пришли. Библейский царь держал на вытянутых руках полотенце, на полотенце лежали двенадцать свитков, и апостолы держали в руках по свитку. Над ними горели огоньки пламени. Сверху голубок изображен – Святой дух.
Бывший студент тоже не знал, что бы все это значило.
– Может быть, космос – это антитеза хаосу? – предположил он.
– А космос – мировой порядок? – спросил Фил. – Я бы не поручился. А что это за свитки?
– Там записаны заповеди или смертные грехи, – сказала я.
– Заповедей – десять, а смертных грехов – семь.
Я снова стала пересчитывать свитки. У царя – двенадцать, у апостолов – двенадцать. Итого: двадцать четыре.
Так ничего и не придумали, а что думать, тут знать надо. А Фил весь вечер был веселым, время от времени обнимал меня, восклицал: «Кое-мое», – и закатывался в смехе. Так «кое-мое» вошло в наш обиход, постепенно превратилось в «коё-моё» и стало использоваться как восклицание по самым разным поводам.
Родители вернулись из крымского отпуска. Ехали через Москву, посетили «Макдональдс», новомодное кафе быстрого питания, куда очередь стоит два часа. Там дают какие-то удивительные бутерброды: в разрезанную вдоль круглую булку вложена котлета, лист салата, кружки огурца и помидора. Все это трудно откусить, в рот не лезет. А на запивку – кока-кола. Маме понравилось. Викентию – нет. Мама сказала по секрету, что у него вставная челюсть в этом бутерброде завязла, и пришлось ее выковыривать на глазах у публики. А приехав, они, конечно же, сразу бросились к телевизору – отстали от жизни.
– Все идет к тому, что мы будем капстраной, – сказал Викентий.
Они с мамой сдали партбилеты, вслед за Ельциным. Дом у них завален газетами разного толка. Прямо, как дети.
