– По-простому этот сюжет называют – Пятидесятница, а полностью, официально и торжественно: Сошествие святого духа на апостолов. Суть в том, что апостолы в день Пятидесятницы собрались для каких-то своих целей, и вдруг подул сильный ветер, и над их головами зажглись язычки пламени. Помнишь огоньки над ними?
– Помню.
– А это, между прочим, означало, что апостолы исполнились Святого духа – мы видели его в образе голубка и, прошу заметить, заговорили на разных иностранных языках!
– Можно позавидовать. А царь кто такой?
– Представь себе, символ. Иногда на иконах с этим сюжетом рисовали людей, которые должны были обозначать разные народы, а иногда царя, как символ народа. Космос – весь мир. И царь – образ мира.
– А свитки?
– Тоже символы. Символы церковного учительства, которые ученики Христа понесут в мир. Царь держит их на платке потому, что руками святого нельзя касаться. Вот тебе и «коё-моё»!
– Как-то все это мудрено, – говорю.
– А ты хочешь, чтобы это было как-то простенько? – отвечает Фил и смотрит на меня с хитрецой. – Знаешь, что сказал о мудрости Козьма Прутков? Она подобна черепаховому супу и не всякому доступна.
Как я любила его таким! А в общем-то, я его всяким любила.
За Инти Райми последовал Новый год. Я купила елку. Мы с Филом решили, что в этом году елка будет украшена его игрушками, а в следующем – моими. Но перед праздниками Фил замотался на работе, ему было некогда ни игрушки искать, ни елку украшать. Украсила нашими, многие еще со времен детства мамы сохранились. Фил восхищался, разглядывал ретруху. У него тоже были стеклянные фигурки китайских мопсиков и граненый фонарик, на каждой грани которого было по букве, а в целом: «Пекин». И картонаж – серебряный крокодил. И ватный Дед Мороз.
Как прошел Новый год, не помню. Никак. Шампанского не достали, пили португальский портвейн. Видимо, я зазывала Фила пойти гулять в Удельный парк, там кто-то орал, смеялся, взрывал петарды. Фил отказался. И правильно, криминал разгулялся, еще в какую-нибудь историю попадешь, или петардой глаз вышибет.
В новом году моя зеленая шуба, которую я выдавала за мексиканского тушкана, как-то резко сдала, начала рваться, и зашивать ее стало бесполезно. Дотерпела до марта, потом пошла в Апрашку и купила пуховик. Дешево и сердито. Мне он показался клевым, только тяжеловатым, а в библиотеке сразу определили: пуховик на ватине, а не на пуху. Конечно, обидно, но Филу я решила об этом не говорить. На ватине, так на ватине. Однако пуховик посрамил всезнающих библиотечных работников, из него полез пух. Он лез и с внутренней, и с наружной стороны, так что перед тем, как одеться, я его ощипывала.
В мае должен был исполниться год нашей с Филом жизни на Уделке, и тогда же у меня кончался трудовой договор в библиотеке, возвращалась из декретного отпуска постоянная работница, и мне нужно было искать работу. В апреле я поняла, что беременна, пришла в ужас и не знала, как сообщить об этом Филу. Поначалу надеялась, что это ошибка, но с каждым днем надежда угасала, к тому же меня стало мутить. Я пошла к врачу, он сказал – беременна, а тошнота – токсикоз. И подружек, с которыми я могла бы посоветоваться или хотя бы пожалиться, не было.
Начиналась та самая весна, которую я больше всего любила, легкая, чистая, светлая, а я пребывала в полном упадке духа. Фил этого не замечал, был поглощен своими делами, старался заработать, поскольку цены росли. Близилась какая-то важная конференция, и он без моей помощи купил себе новый костюм и галстук, потому что я в этих делах не петрю, и, конечно, в Гостином, а не на поганой Апрашке. Было обидно, что я ни ухом ни рылом в том, в чем должна ему помогать, ведь одевать мужчину – дело женщины. Впрочем, все женские дела давались мне плохо.
В магазинах было пусто. Иногда Калерия подсказывала, где что дают, и я неслась то на Скобелевский, то еще куда-то, а, бывало, и в Озерки, и в Шувалово, чтобы отоварить талоны. В очередях за продуктами я издыхала. Попробовала брать складной стульчик и книгу, но читать не могла, и сесть из-за толчеи не удавалось. В очереди меня хватало самое большее на два часа, потом я впадала в истерику, со слезами в голосе громко объявляла – творится что-то бесчеловечное, непонятно, почему все это терпят! – и покидала очередь за несколько человек до заветного прилавка с вареной колбасой, которая еще недавно стоила два двадцать, а теперь восемь рублей. Я стала очень раздражительной и молча возмущалась, когда Фил приезжал домой на такси, потому что с трудом таскала из магазинов сумки, не позволяя себе из экономии проехать две остановки на автобусе. Обиды по разным поводам копились и когда-нибудь должны были вылиться на Фила. Пока я ходила на работу, еще как-то держалась, а без работы что-то во мне рухнуло.
