Меня не рвало, но мучительно тошнило, словно ребенок в моей утробе чуял, что его здесь не ждут, он не нужен, родная мать его не хочет. Чтобы заглушить тошноту, покупала маринованную свеклу, благо она не была дефицитом, и ела ее прямо из банки, выпросила у матери остатки маринованных помидоров и болгарского перца, которые она закручивала осенью. К нам мама совсем перестала заходить, и мы договорились встретиться после ее работы в Удельном парке, она мне пару-тройку банок привезет. Тогда же я призналась, что беременна. Она не выказала восторга. Сказала с вялой грустью:
– И зачем ты так поспешила? Скомкала свою жизнь, юность уходит, а у тебя ее вроде и не было.
– А у тебя?
– У меня была. Студенчество, поездки на картошку, турпоходы, песни у костра. Как вы теперь говорите, отрывались по полной.
– Что ж поделать, не получилось оторваться.
– А как Корш, он рад прибавлению своего большого, разбросанного по городам и весям семейства?
Я что-то пробурчала. Не собиралась докладывать ей о договоренности обождать с детьми до экспедиции в Перу и об отношениях с Филом, но мать вдруг вспомнила:
– Ты же безработная! Тебе даже пособие по беременности и родам не полагается, ты это знаешь? Нужно срочно, пока живот не вырос, устроиться на новую постоянную работу.
– Ты считаешь, это так просто? И кто меня возьмет? Утаить, что я беременна?
– Разумеется, – сказала она с такой интонацией, словно я последний дебил.
– Я так не могу. А ложь все равно скоро откроется.
– В таком случае делай как знаешь. И что мне беспокоиться, у тебя есть муж, это ваши проблемы. Но учти, с ребенком тебе придется возиться самой, потому что с работы я уходить не собираюсь.
Я вылавливала помидоры из банки пальцами, потом в прозрачном светло-желтом маринаде среди укропных корзинок, гвоздики и шариков перца охотилась за чесночинами. Я старалась себе внушать, что все будет хорошо, все трудности я преодолею, и, может быть, новый этап начнется как раз после того, как я скажу Филу о ребенке. Тем же вечером я ему все сказала. Это была немая сцена из «Ревизора». Лицо Фила сделалось удивленным и обиженным, на нем было написано: «Но мы же договорились!» Он молчал. Наконец спросил:
– Ты решила, как поступить?
– С ребенком? Что же тут решать? Так получилось. Прости, пожалуйста, я не хотела…
Из меня полился поток слез и ненужных слов, а он ушел. Я за ним не последовала. Ужинали молча, а потом я, наверное, допустила ошибку, когда не пошла в нашу постель в его кабинете. Я и раньше спала у себя, когда он работал допоздна, но не так часто это случалось. А тут я, как побитая собачонка, поджала хвост и легла в своей комнате. Промочила подушку слезами, наверное, ждала, что он за мной придет и позовет к себе, на супружеское ложе. Черта с два.
Стало ли мне легче после признания Филу? Внешне отношения вроде бы нормализовались, но напряженность не слабела, и виноватость не проходила. И спали мы каждый у себя. Видимо, с того первого раза, как я ушла в свою комнату, все и началось. Может быть, Фил считал, что это я не хочу с ним спать. Я о нашем отдалении постоянно думала и расстраивалась, что он не хочет меня. Но дело в том, что и мне не хотелось ложиться с ним в постель. Во-первых, мне были неприятны прикосновения к груди, и я носилась с ней, как с писаной торбой. Во-вторых, я стала очень придирчива к запахам вообще, и к запаху Фила в частности. Когда я меняла белье на его постели и во влажном воздухе ванны после того, как он мылся, мне чудился неприятный запах. Раньше Фил так не пах, я вообще не помнила, как он пах, возможно, потому, что наши запахи смешивались? А может, это я стала иначе пахнуть?
В чем Фила можно упрекать? У нас действительно была договоренность: до экспедиции в Перу ребенка не будет. И он не заикнулся о том, что я должна сделать аборт. Выбор оставался за мной. Я понимала, что ребенок некстати, он осложняет жизнь Фила, а мою, личную – еще как. Наверно, экспедиция Фила состоится, но я не увижу даже обещанный мне Париж, наверное, я не увижу ничего, кроме Петергофа. Я тоже не хотела ребенка, но, уж если он завелся, я не могла выкинуть его на помойку. Пришлось выбрать ребенка, поскольку он уже был.
Однажды, когда я поливала цветы, он шевельнулся. Это было потрясение. В моем животе что-то шевелилось! Там жило какое-то другое существо. Я была – я и не я.
