Я смотрела по телевизору, как Горбачева с семьей привезли из Фароса, по трапу шли: он в курточке, его жена Раиса, внучка, закутанная в плед; как по Москве несли огромное бело-сине-красное полотнище (вместо красного, серпасто-молоткастого), и Ельцин сказал: «Это наш флаг»; как хоронили защитников Белого дома; как Горбачев отрекался от президентства. Мама звонила: «Срочно включай телик, показывают, как памятник Дзержинскому на Лубянке валят!»
Его валили ночью, но народу собралось много. Надели петлю на голову, и он поднялся над толпой, бронзовый истукан, потом плыл наклонно в голубых проблесках прожектора, так что и не понять, злодей или ангел. А потом положили на платформу носом вниз и повезли. Жуть. Мама звонит:
– Видела?
– Видела. Вспомнила про памятник Сталину на Поклонной горе, который волочили по обледенелому проспекту.
– Я тоже, – говорит, – вспомнила. – Нам повезло жить в удивительное время. Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!
Нет уж, увольте! Я всего лишь обыватель.
Я хотела не роковых минут, а спокойной созидательной жизни. Я не хотела затягивать пояс и стоять в очереди за хлебом почти через полвека после войны. Я не хотела есть пюре из порошка, я хотела колбасы. А еще мне хотелось плакать.
Посмотрела фильм «Осень в Нью-Йорке». Про любовь. Как Кевин Костнер любит девушку, больную раком, а она умирает. Пустила слезу. Утром проснулась и вспомнила фильм, но не Кевина Костнера, не любовь, а осенний Нью-Йорк. Какой своеобразный и красивый город! И подумала: я никогда не увижу Нью-Йорк, Флоренцию и Венецию, Париж и Лондон. Я никогда не побываю в облаках на Мачу-Пикчу, на такой высоте, что можно поговорить с богом. И меня охватила безысходная тоска.
Прощайте, все прекрасные города, незнакомые, как созвездья, и недоступные. Прощай Париж! Прощай Венеция с каналами и гондолами! Прощай Мачу-Пикчу! А ведь Фил обещал подарить мне весь мир. Но я тоже обещала ему повременить с детьми.
Я совсем не ревновала Фила, как в прошлый раз, не воображала его в объятиях какой-нибудь ученой дамы с внешностью кинодивы, более того, я хотела, чтобы его отпуск длился и длился. Однако когда он вернулся, страшно обрадовалась. Я обняла его и оторваться не могла, так что ему самому пришлось освободиться. И он сказал чуть смущенно своим прекрасным бархатным голосом:
– Ну что ты, что ты…
Было еще кое-что. Как бы это сказать… Я вожделела его. А по-простому, я хотела его физически, как никогда раньше. И это со мной творилось не первый день. А как же Фил без женщины? Но за время его отсутствия живот мой подрос, может, это его смущало? Или он ждал какого-то знака от меня? Я сама должна была прийти к нему в постель? В общем, привез он продуктов, привез хурмы и гранатов. Мы сели ужинать, а спать разошлись по своим комнатам.
Конечно, в наших отношениях что-то изменилось, и не без моего участия. Когда-то я была Лизанька, Лизуня, Лизуша, Лиза-подлиза, Лизетта, Лизок, а стала Элизой. А что удивляться, ведь и я часто стала называть его Профессором.
Когда у нас испортился дверной звонок, он купил новый, сам заменить не мог, не смыслит ни бельмеса в электричестве, зато, когда это сделал мастер и велел позвонить, чтобы проверить, я прибалдела. Фил с интересом смотрел на меня, знаю ли я навязший в зубах мотивчик. Я знала, это была бетховенская «К Элизе».
Есть ли что-то обидное во всем этом? Элиза? Пусть Элиза!
Но было ведь иначе, совсем недавно, я помню. Сразу после переезда на Уделку мы отмечали выход его очередного пособия по языку в ведомственном издательстве, выпили коньяку, а потом танцевали голыми, прижавшись друг к другу, и я ужасно смеялась, а он говорил: «Что ты со мной делаешь? Что ты со мной делаешь?»
В голосе его была любовь, и немного досады, но, главное, любовь, и в этом нельзя было ошибиться. А я мучилась идиотскими мыслями о своей необразованности, будто это могло иметь хоть какое-то отношение к любви. Мне казалось, что он меня разлюбит, если узнает, что я сдала античную литературу, прочитав лишь учебник, что я не читала ни Гомера, ни Рабле. Теперь все это казалось далеким прошлым.
Мой токсикоз давно прошел, но теперь меня мучили судороги в ногах. По два-три раза за ночь я просыпалась от дикой боли и впивалась зубами в подушку, чтобы не заорать. Я сказала об этом врачихе, а она спросила, как я питаюсь. Как придется. А нужно хорошо питаться, нужны витамины. Перед сном для расслабления можно минут десять принимать теплую ванну.
