Набираю в ванну теплую воду, надо расслабляться. Наверное, десять минут уже прошли. Намыливаю губку, символически провожу по плечам, подмышкам, груди, в промежности, и вдруг понимаю, что не могу остановиться. Дыхание замирает и я таю, растворяюсь, впервые не лезу ни на какой Эверест, не прилагаю для этого силы, я просто томительно млею, сладко, блаженно изнываю, я хочу продлить это состояние как можно дольше, однако оно усиливается и заканчивается спазмом, потом еще одним, и еще… Спазмы эти похожи на мои ночные судороги только тем, что мгновенны и мощны, но несут не боль, а освобождение, ублаготворение.
И вот я лежу в ванне изумленная и обессиленная, я понимаю, что впервые пережила оргазм. А в следующий момент с ужасом осознаю, что я не одна, за мои удовольствия платит ребенок, который переживает неведомые мне катаклизмы. Жив ли он? Если ему плохо, он должен об этом сигнализировать. Я осторожно выбираюсь из ванны, кое-как промокаю тело полотенцем, надеваю рубаху и иду в постель. И только в постели я ощущаю, что он толкается. В обычном режиме.
Мне негде было узнать, возможна ли половая жизнь при беременности, и если да, до какого месяца? Врачиха была сухарем, причем не очень доброжелательным сухарем, и я не решилась у нее спросить.
В женской консультации разговоры о том, что на рынке полукопченая колбаса сто рублей, картошка – семь, лук от девяти и выше. Репа – десять. Репы я никогда не ела. Говорят о предполагаемом новом обмене денег и замораживании вкладов в сберкассах. О том, что кое-где талоны отоваривают на предприятиях. Наговорились и замолчали. А я шепотом спросила соседку в очереди, могут ли мужчина с женщиной вступать в половые отношения в такой период беременности, как у меня. А она голос не понизила, и мне показалось, что орет на всю поликлинику:
– Это смотря какая женщина и какой мужчина, мой вступал в отношения, когда провожал меня в роддом!
И очередь животастых скучных женщин воспряла, кто захихикал, кто тихо, пытаясь сдерживаться, засмеялся, а одна заржала, как лошадь, схватившись за живот обеими руками.
– По дороге в роддом – не надо, – сказала она мне, опять захохотала, а потом продолжила: – И на живот налегать не следует.
Из кабинета нашей врачихи выглянула медсестра, чтобы напомнить, что мы не в цирке находимся.
В женской консультации все, включая гардеробщицу, сообщили, что у меня будет мальчик, признаки ярко выраженные: живот-арбузик торчит вперед, а не растекается по бокам, как с девочками.
Собчак переименовал Ленинград в Санкт-Петербург. Студенты универа устроили праздник, нарядились в архитектурные сооружения и памятники – Адмиралтейство, Медный всадник и другие, потом был капустник. Между номерами выстраивались в ряд и скандировали: «Как я рад, как я рад, что я еду в Пе-тер-бург!» Разумеется, всего этого я не видела, Фил рассказал.
Переименовывают многое. У нас, например, две улицы возле метро и вокзала, названные по фамилиям дам, с которыми Ленин находился в революционных отношениях, получили свои законные имена, которыми их называли еще до революции. И Удельный парк теперь официально называется своим старым именем – Удельный, а не парком Челюскинцев.
Это из хорошего. Но я уже и к хорошему стала относиться безразлично. И беззаботная яркая студенческая жизнь часто казалась мне непонятной и придурочной. И на улице, если видела целующихся, недоумевала, чего это они делают?
По радио объявили: «В наш город прибыло шестьдесят тонн сахара». Но прошла неделя, а в магазинах его по-прежнему не было. А вишни в саду у дяди Вани давным-давно переспели. Зато появился новый вид мошенничества. Пострадали те, кто купил развесной сахар на углу Литейного, он оказался наполовину перемешан с солью. В мясных и гастрономах – шаром покати, у кооператоров – пусто, на рынке невозможно дорого.
Мама радовалась закону о приватизации. У них с Викентием появилась дикая идея – переехать в домик у моря под Севастополем. Такой домик они уже присмотрели, а теперь говорили с жаром о том, что осуществить обмен жилья в Ленинграде, то бишь в Петербурге, на Севастополь легче через куплю-продажу. Впрочем, трудно было понять, что легче, что выгоднее, как не прогореть дотла. Объявления предлагали менять спальный гарнитур на видеомагнитофон, «жигуль» на дачу или квартиру. У мамы на заводе отоваривали талоны через столы заказов, и она подбрасывала мне кое-что из еды. У пунктов приема стеклотары стояли очереди, они и раньше стояли, но теперь за десять сданных пустых бутылок можно было купить одну полную. На улицах возле табачных магазинчиков выстраивались длинные «табачные очереди», а возле метро дядьки, с которыми никому не пожелаешь встретиться на узкой темной дорожке, продавали окурки в пол-литровых банках.
Мама получала больше, чем Фил, и ей редко задерживали зарплату, а кое-где вообще не платили или платили продукцией, которую выпускали, и эти бедолаги сами ее продавали – ходили с сумками носовых платков, трусов, хозяйственного мыла или будильников.
