Не человек, а кремень. Плакать не будет. Она – другое дерево. Когда ее спрашиваешь: «Где взять оптимизм? Что делать?», она отвечает: «Делать дело!» В этом она вся. Жизнь не складывается? Надо не слезы лить, а складывать. Я думала о том, что теперь мать будет складывать жизнь Викеши, будет отлучена от меня, и мне придется совсем туго. К этому времени она уже кое-что прикупила для ребенка, приволокла от коллег по работе детскую коляску и одежду. Правда, одежда была на ребенка постарше, чем новорожденный, замечательные шерстяные вещи, комбинезон и всякое другое. Дети быстрее растут, чем снашивают вещи. Сама я ничего не покупала из суеверного чувства. Вроде бы, не положено. Но в связи со сложившейся ситуацией пошла и запасла распашонки, ползунки, одеяло. Калерия принесла мне старые простыни, которые я разорвала на подгузники, прокипятила и выгладила. Стиральная машина у нас испортилась, вызвала мастера, а он посоветовал вынести ее на помойку. Этот совет я отвергла, потому что машина отжимала и, хотя надо было вручную крутить валик, но все равно это легче, чем выжимать руками. Просто я слышала, что у некоторых есть стиралки нового поколения, там вообще ничего не надо делать, положил белье, повернул ручку, она сама стирает и выжимает, остается только развесить.
За неделю до великого инкского праздника я схватила насморк, и у меня поднялась температура. Но главное, ребенок перестал шевелиться. Я запаниковала, Фил вызвал скорую, и меня повезли в больницу. Везли долго, куда – не видела, на окнах толстые рыхлые подушки снега.
Больница оказалась роддомом. Меня положили в смотровой, и я долго лежала на каталке в своей зеленой шубе вся потная. И вдруг ребенок дал о себе знать, должно быть, приспнул, потому и не шевелился. Пришла врачиха, велела снять шубу и раздеться, послушала пузо деревянной трубкой, измерила давление и велела снова одеться и лечь. Я попросилась домой, получила отказ. Потом я, как дура, продолжала лежать на той же каталке, пока не появилась санитарка. Она велела снова раздеться, запихнула шубу и одежду в мешок, туда же сапоги, и куда-то унесла, а потом вернулась за мной и повела в палату.
Роддом находился у черта на рогах и был особенным – инфекционным, сюда привозили больных рожениц. Но я не была больна. Насморк у меня прошел, температуры как не бывало, ребенок жил в своем обычном утробном режиме. Огромная палата на четырнадцать человек была заполнена наполовину. По восемь кроватей стояли изголовьями к стенам, между ними проход в обширный сортир, а там один унитаз, бутылка с марганцовкой, бак с кровавыми пеленками: в палате были не только беременные, но и родившие, которым не давали детей и не переводили в палату кормящих из-за температуры. Никакой своей одежды не полагалось, ходили в застиранных рубахах до колен, поднимавшихся на торчавших животах, в халатах на завязках и мерзких сношенных тапках из кожзаменителя явно мужского размера. Впрочем, ходили – громко сказано. Выйти из палаты, кроме сортира, некуда. Читать нечего. Телефона-автомата нет. Письма и передачи – вот и вся связь с миром. И вырваться отсюда нельзя. Ах, попалась, птичка, стой, не уйдешь из сети, не расстанемся с тобой ни за что на свете!
За серыми стеклами окон серое небо. До полудня не рассветает, а в четыре дня уже темно. И когда ребенку вздумается родиться, одному богу известно. Меня обуял ужас, я закрылась одеялом с головой и рыдала от бессилия что-либо изменить, пока не заснула, а проснулась от громыхания. Это гремела алюминиевая каталка, на которой везли еду.
– Просыпайся, красавица, – сказала соседка. – Мы все здесь поначалу плачем, а потом привыкаем. Ты кто?
– В каком смысле?
– Работаешь, учишься?
– Учусь. На филолога.
– Значит, коллеги. Я работаю в типографии, печатником. Меня Галя зовут, – сказала она. И тут же раздался трубный глас:
– Бабочки! Обед!
Каталка с огромными кастрюлями остановилась у двери. Ее привезла бой-баба с красным квадратным лицом, выражение лица – зверское, прозвище – ЭсЭс, по первым буквам имени. Несмотря на внешность, едой она никого не обделяла и даже предлагала добавки.
Женщины спустили с кроватей ноги и склонились над тарелками. Я поболтала ложкой в мутном водянистом супе и не стала есть. Тефтелину с пюре съела. ЭсЭс привезла кисель и собирала миски. Мой кисель был в стакане. Она сказала:
– Пусть из дома пришлют кружку, здесь из своего пьют. – И объявила всем: – Бабочки! У кого есть скоропортящееся, давайте за окно вывешу.
Галя предложила мне печенье и яблоко.
Скоро сгустились сумерки, зажгли лампочки, болтавшиеся под высоченным потолком. Бабочки лежали по своим постелям, только время от времени в коротких белых рубахах, словно инки, следовали в сортир и обратно. Родившие – с зажатыми между ног пеленками, трусы здесь не полагались.
