Вечером мне дали почитать «Иностранную литературу» трехгодичной давности, я смотрела на раскрытые страницы, а мысли были далеко. И что это мне пришло в голову, будто ребенок не шевелится? Дома хорошо, можно попить чаю и включить телевизор. Интересно, что делает Фил? Я знала – что. Сидит за столом, зарывшись в книги. Думает ли он обо мне, ощущает ли мое отсутствие или ему даже спокойнее без меня? Любит ли он меня? Я и в лучшие времена в этом хоть немного, да сомневалась. А что было сомневаться? Конечно, любил. Когда укачивал на коленях и пел: «Мой Лизочек так уж мал», когда кормил клубникой и сам ел ее у меня изо рта… Конечно любил, иначе не женился бы.
Одна из беременных пела:
Причем пела с театральными интонациями женщин, каких мама называет «фик-фок на один бок» или «черт-те что и сбоку бантик» – видимо, это одно и то же. Мне даже захотелось увидеть ее без живота и в нормальной одежде, какую она носит. Здесь все одинаково безлики и некрасивы. Единственное, что я знала о ней: она второродящая, старшему ребенку два года.
Галя тайно вязала крючком пинетки и была готова в любой момент спрятать их под одеялом. Шерсть проносить в больницу не разрешали.
Мы все лежали по одну сторону палаты, потому что по другую были три больших окна, из которых дуло. Только одна кровать на стороне с окнами, в углу возле двери, была занята. Укрывшись с головой, там лежала отверженная баба. Она ни с кем не говорила, с ней тоже не разговаривали. Она уже родила и отказалась от ребенка, к ней приходила психиаторша и юристка, уговаривали взять ребенка, но не уговорили, она подписывала отказные документы. От нее воняло, потому что она умудрилась обосраться. То ли от слабости, то ли на нервной почве, а, может, назло всем нам, у кого были мужья и надежды, кто должен был покинуть это дикое заведение с живым орущим кулечком. Когда кто-то открывал дверь и входил в палату, на нас потоком воздуха неслась вонь, а флюиды обреченности и всякого негатива и без того витали вокруг.
Говорили здесь о том же, о чем и там – на воле. О том, сколько получают мужья, о том, что деньги тают, в магазинах все дешевле, чем на рынке, в три-четыре раза, только там ничего нет, а на рынке яблоки – четвертной, и арахис – полста. Моя тезка Лизавета рассказывала, что смотрела фильм «Унесенные ветром» с Вивьен Ли. Вальс-бостон говорила, что муж у нее хороший и получает хорошо, но выпить любит и, когда задерживается после работы, отговаривается пьянками, а сам ходит налево, за рождение второго ребенка он обещал ей купить румынскую мебель – спальный гарнитур. Еще одна – о том, что гарнитур – хорошо, но ей бы прокормить семью, что сытый голодного не разумеет, что в женской консультации ей прямо сказали: нечего плодить нищету, а она просто женщина, самая обычная женщина, закончила корабелку с красным дипломом, но работать не пришлось. Заплакали обе.
День прошел, второй, третий. В самой первой передаче я получила лишь пачку печенья, остальное не пропустили.
– То, что в животе бродит, пучит, дует – пусть не передают, – сказала ЭсЭс.
В передачах допускали кефир, творог, отварную курицу, конфетки-бараночки. Конфетки, разумеется, не шоколадные. И скопления продуктов не допускали, холодильника не было. Передачи и письма от Фила возили его студенты, в приемные часы он бывал на работе. Приезжала с передачей мама, хотя я передавала через Фила, что ничего мне не нужно и ездить незачем. Викентий до сих пор был в больнице.
Я постоянно думала о Филе и скучала по нему. Я забыла свои горькие обиды. Галя сказала, что многие (или, по крайней мере, некоторые) мужчины охладевают к беременным женам, к этому надо относиться реалистично.
Я писала на волю, что нужно сделать к моему возвращению и что купить. Матери некогда было заниматься моими делами, а сумеет ли Фил выполнить поручения? Однако он купил кроватку, оборудовал ее и устроил в моей комнате. Всякие мелочи по списку купил, а тетя Паша убрала в квартире и помыла полы. Писал, что пока переехал на Техноложку, потому что боялся нарушить на Уделке чистоту и порядок.
Ребенок жил своей жизнью и никуда не торопился, а я внушала ему: давай побыстрее, побыстрее давай! Я боялась в нашей палате подхватить что-нибудь вирусное, потому что здесь и кашляли, и температурили.
Три раза в день гремела каталка, ЭсЭс везла пищу. Она же после завтрака кое-как мазала тряпкой на швабре по полу и под кроватями. Потом приходила на обход врачиха. Один раз в день нас сгоняли в специальную комнату, которую называли подмывочной, и мы, как овцы, выстраивались в очередь, неуклюже раскачиваясь, залезали на гинекологическое кресло, водружали конечности на рогатки, и санитарка из шланга пускала в причинное место струю (снайпером она не была). Тут же надо было спускаться, зажав между ног пеленку, потому что следующая овца уже лезла на ступеньки, кряхтя и поддерживая живот.
