Когда Сапа Инка умирал, его жена, наложницы и верные слуги, желая и впредь сопровождать его, оканчивали жизнь добровольно, а малодушных одурманивали и душили. Ведь после смерти Сын Солнца вместе с супругой продолжал «жить» в своем дворце. Вот почему каждому новому вождю строили свои хоромы. Однако для дальнейшей жизни умерший Инка должен был обрести новую форму. Из него делали мумию, роскошно одевали ее, лицо закрывала золотая маска, золотые глаза наблюдали жизнь. А она продолжалась: крестьяне усопшего обрабатывали его землю, пасли его скот, женщины пряли, ткали и шили для него. Слуги ухаживали за мумией и даже «кормили» ее. Почивший Инка продолжал жить общественной жизнью: он восседал в главном храме Куско и участвовал в процессиях, а народ, узрев покойного императора, благоговейно падал в пыль.
Что они ели? Фрукты и овощи, мясо лам и морских свинок (этих свинок в Перу для того и держали, как мы держим кроликов), дичь, рыбу, привезенную с побережья. Одного картофеля, как утверждают, было двести сортов: белый, желтый, розовый, коричневый, черный и не знаю еще какой. Сортов кукурузы поменьше, но тоже много. Разумеется, богатые ели разнообразнее и изысканнее, у крестьян деликатесов не было. Всего же инки ели два раза в сутки. Возможно, из-за жары? Запивать еду принято не было.
Так они и жили.
Пятый день прошел, обосранку, которая ребенка бросила, выписали, она ушла, не взглянув ни на кого из нас, не попрощавшись. Шестой день миновал, а за грязными окнами по-прежнему была серая пелена. Стояли морозы.
И вот на седьмой день, который пришелся на двадцать второе декабря – великий инкский праздник Солнца, случилось то, что должно было случиться. Началось это в шесть утра. Я проснулась от того, что болел живот, и сразу поняла, в чем дело. Поначалу бегала по палате, слушала свою природу, то есть организм. Природа подсказывала – бегай. Женщины проснулись и пытались давать советы, а потом пришла медсестра и повела меня в родильное отделение. По пути я пыталась сообщить ей, что осведомлена о том, что рожениц нужно помыть в душе, я же неделю не мылась, потела, лежала в одной и той же рубашке. И клизму положено сделать. Но сестра сказала, что раньше рожали в поле, в стогу сена, а дети получались не хуже, чем теперь, и даже лучше, и чтобы я не умничала.
Что значит рожать, я узнала, едва войдя в родильное. Во-первых, я услышала звериный вой. Во-вторых, увидела на столе раскоряченную женщину, у которой было распухшее и искаженное свекольно-фиолетовое лицо. Я ужаснулась, но духом не пала, еще немного побегала по родилке, а потом залегла на алюминиевый стол, накрытый простынкой, и уж больше не вставала. Так подсказывала природа. Вальс-бостон гордилась тем, что первый раз родила, не пикнув. А чего гордиться? Мой организм требовал, чтобы я орала, я и орала, помогала себе воплями.
Схватки продолжались долго, а передышки были короткими, ко мне никто не подходил, и я изо всех сил пыталась призвать персонал. Время шло, а дело не двигалось. Прямо передо мной висели большие часы, но стрелки были неподвижны. Потом я обнаружила, что пришел мастер, и, стоя на стремянке, спиной ко мне, чинит часы, а я продолжала испускать вопли и призывать: «Доктор! Доктор! Подойдите ко мне!» Раза два объявилась медсестра, сказала сквозь зубы: «Перестань голосить и накройся, бесстыдница!» Я не могла перестать голосить и накрыться не могла, природа не хотела. На мастера было плевать, я не видела, как он исчез, заметила только – стрелки движутся. За окном брезжил серый рассвет.
Боль опоясывала тело, разрывала, вгрызалась. Но страшно не было, более того, я понимала, что терпеть это невозможно, но я не умираю. Мои стенания не остались безответны, наконец-то ко мне подошла совсем молоденькая сострадательная девчонка-практикантка, я схватила ее за руку, просила не оставлять меня и долго не отпускала. Потом я снова осталась одна, орала, звала сестру и доктора, а поскольку у стола были подвижные рычаги, видимо, служившие когда-то для его подъема и опускания, то в дополнение к воплям я гремела ими. Дверь была сбоку от стола, я слышала там голоса, смех и видела мелькание белых халатов. И снова сестра подошла и велела прекратить хулиганить, заявила, что рожать мне рано, и чтобы я сию же минуту заткнулась. Но я не заткнулась. Перерывы между схватками стали совсем малы, а, может, не так уж и малы, потому что я успевала провалиться в сон. Наконец кто-то подошел и крикнул: «Она же рожает!» И тут все забегали.
Дело пошло быстро.
– У тебя мальчик! – сообщил кто-то.
На часах было ровно двенадцать.
Мне его показали, маленького, красного, как кусок мяса, слабо вякающего, и потащили к раковине. Вообще-то я читала, что новорожденного кладут на грудь к матери, но, конечно, обмыть его было не лишним. Видимо, его и обмыли, но потом стали уносить. Я попыталась вскочить, но чья-то сильная рука пригвоздила меня к столу.
– Ку-у-да?! Лежи, дура, и тужься! Послед за тебя будет рожать дядя Вася?
