Какой дядя Вася? И тут я вспомнила про этот послед, плаценту, которая должна выйти, а если не выходит или не вся выходит, ее выскребают. Страхов я наслушалась, но, сделав главное, родив ребенка, уже ничего не боялась. Внезапно подумала, что родила своего мальчика в самый полдень великого инкского праздника Инти Райми, когда Солнце стоит в зените, под прямыми его лучами. Я родила Сына Солнца.
Меня опять оставили, никаких потуг не было, и я отдыхала, пока не пришла врачиха, и – раз-два! – вытянула из меня этот послед. Непонятно, почему нельзя было сделать это сразу, но теперь я ко всему относилась благодушно. Врачиха сказала:
– Стекай, потом я тебя посмотрю.
– Подними попу, – велела сестра, подставила под меня эмалированную ванночку и накрыла грубым одеялом.
Неудачно висела лампа, в глаза мне бил свет, и я спросила, нельзя ли его убавить. Сестра выключила весь верхний свет, оставив только слабую лампочку над дверью, и удалилась. В родилке я осталась одна. Видимо, багрово-лиловолицая женщина уже давно родила, но этого я тоже не заметила. Тишина и покой накрыли меня.
Простыня давно сбилась и валялась на полу, рубашка была мокрая, я лежала на голом алюминиевом столе и очень скоро замерзла, стучала зубами и пыталась подсунуть под себя одеяло, которым была накрыта, но изогнутое на ванночке тело не слушалось. И тут меня обволокло какое-то легкое облако, и сквозь колышущуюся дымку я увидела впереди, на стене из крупных шлифованных блоков, пышущее ярким светом трапециевидное окно. Я узнала это место, поняла, что нахожусь в Мачу-Пикчу, в Храме Солнца, и лежу я на алтаре – фигурно обработанном ложе из природной скалы, где совершаются жертвоприношения лам и их детенышей, красивых детей знатных родителей, а также не познавших плотской любви юношей и девушек. Но я же ни то, ни другое, ни третье! А кто я? Полусонное состояние не давало сосредоточиться и вспомнить, кто я, меня одурманили кокой, чтобы сделать со мной нечто ужасное. На боковой стене, над полом находились небольшие прямоугольные отверстия для стока крови. Неужели ее бывает так много, что ручейки ее способны проделать путь до стены и вытечь наружу?
Меня трясло от страха, окатывало жаром и холодом. Самое ужасное – ожидание и неизвестность. Я не слышала никакого присутствия своего палача. Но, видимо, они уже совершили обряд, потому что вся кровь из меня вышла, а теперь выходил дух, медленно покидая тело. Я ничего не ощущала, кроме слабого желания жить, но была бессильна и беспомощна, и я закричала, сдавленно и жалко, как во сне. И очнулась.
За окном темень. Тусклая лампочка над дверью освещала родилку. И я действительно тряслась, я окоченела. Тихонько позвала:
– Сестра-а!
Молчание. Погромче позвала:
– Здесь кто-нибудь есть?!
Никто не ответил. Постучала рычагом на лежаке. Никто не пришел. Тогда я села, своротив ванночку, стоявшую подо мной, она загромыхала по метлахской плитке пола, из нее пролилось что-то черное. Черным оно было в этом освещении. И снова никто не пришел. Тело меня не слушалось, я посидела, свесив ноги, потом, держась руками за стол, сползла в натекшую лужу, и, не обнаружив тапок, босиком пошла к двери, за которой был свет, волоча за собой темно-зеленое колючее одеяло и оставляя кровавые следы.
Сестринский пункт недалеко от двери. Там горела настольная лампа, но сестры не было, и коридор пуст. Сунулась в первую по ходу дверь. Темная комната. Вторая – закрыта. И я испугалась, показалось, что людей здесь вообще нет, и где я – неизвестно. Завопила:
– Кто-нибудь тут есть?!
Откуда-то выскочила сестра, разохалась, посадила меня на стул, ринулась за врачихой, та прибежала. Орет:
– Да принеси ей какие-нибудь тапки и халат и согрей чаю. Побыстрее.
– Я давно не ела… – залепетала я, ощутив дикий голод и не понимая, утро сейчас, вечер или ночь.
Потом врачиха ушла, а сестра обрядила меня в халат, растирала полотенцем ноги, вставила ступни в тапки. Сама поила горячим сладким чаем, потому что мои руки не держали кружку.
– Ай-яй-яй! Как же тебя забыли… Ну вставай, пошли.
– А где мальчик?
– Где положено. В детском отделении.
– Мне принесут его кормить?
– Завтра.
– Сегодня он голодным останется?
– Не останется. А тебя доктор посмотрит, и будешь отдыхать.
Я шла не в силах распрямиться, и в кресло сестра с врачихой чуть ли не на руках меня затащили, а после осмотра спустили, под руки доволокли до моего этажа и палаты и положили в постель. Делиться впечатлениями у меня не было сил. О мальчике я уже не думала, про голод забыла. Пригрелась, не шевелилась, ничего у меня не болело, лежать без живота было удобно, уютно. Я свернулась калачиком и заснула.
Ночью очнулась, показалось, где-то ребенок плачет, представила своего жалкого красного головастика – как он там, может, ему холодно и страшно, ведь он один, может, он плачет. И тоже заплакала.
