Наш новогодний стол был весьма скромным, без шампанского, зато с коньяком. Я, разумеется, не пила, хотя Фил советовал пригубить и покормить горлодера, чтобы он наконец заснул. Но он и так заснул, когда я устроила его в кроватке, словно понял, что попал домой. И как только он затих, стало понятно, что говорить нам с Филом не о чем. Я ему уже все, что могла, рассказала, вообще-то он не любитель выслушивать физиологическо-гинекологические истории. А ведь когда-то у нас была лювовль… Как давно это было…
Фил лег у себя, а я – у себя, рядом с детской кроваткой. Мне было грустно, и я подумала о ребенке: вот кто даст мне любовь, вот кто будет главным человеком моей жизни. Какое счастье, что он у меня есть.
Тридцать первое января прошло, потом первое. Второго Фил вышел в магазин и принес печальное известие: прилавки не просто пустые, а совершенно пустые. Оказывается, «отпустили» цены. Ну и что теперь будет? Посмотрим, что будет. У нас осталось кое-что из запасов и почти целый продуктовый пакет, выданный Филу на работе перед Новым годом.
Болела спина, она с болью сгибалась, а разгибаться отказывалась. Я наклонялась пеленать ребенка, а потом в том же согнутом состоянии несла его со стонами и причитаниями в кроватку. Еще хуже было с кормлением, каменная грудь огнем горела, до соска не дотронуться. Сидя на стуле, я вжималась спиной в стену, чтобы не дергаться, а Фил подносил мальца к груди. Он сосал кое-как, я скрипела зубами от боли. Видимо, ребенок не наедался, а, может, у меня молоко скисло? Груди торчали, как два гигантских купола какого-нибудь собора, хоть бы и Исаакиевского, были бело-розового водянистого цвета с голубыми прожилками. Я плакала, малыш орал, у Фила совсем крыша поехала: бегал с безумными глазами, стирал подгузники, гладил их, пытался готовить еду – и все не так у него выходило.
Третьего он вздохнул с явным облегчением, что может покинуть дом, но у меня поднялась температура, и на работу он не пошел. Оставив малыша на его попечение, я поплелась в поликлинику. Попробовала надеть пуховик – не прикоснуться к груди. Снова надела широкую зеленую шубу. Номерка к хирургу не было, надо записываться заранее, с температурой мне дали дополнительный, но без очереди никто пускать не собирался. Я была все еще в платье-размахайке для беременных, не хватило сил найти и привести в порядок обычную одежду. Какая-то тетка заметила, что я чуть жива, к тому же приняла меня за беременную, в общем, отправили меня в кабинет.
Хирург – молодой парень.
– Раздевайтесь! – Разделась. – О-о-о! Какая грудь! Наверное, муж очень доволен.
Я не смогла ничего ответить, хотя на языке клокотали самые ужасные ругательства, известные мне. Стояла униженная, жалкая. Он пощупал грудь.
– Какая температура? А зачем пришли в поликлинику? Думали, я сцежу вам молоко? Идите домой и вызывайте скорую.
– Они сцедят? – спросила я, и тут же поняла, что нечего разговаривать, нужно как-то добраться до дому. – Или будут резать?
– Будут резать, как вы выражаетесь. Сцеживать надо было раньше.
В роддоме я наслышалась ужасов о мастите. Плыла домой, словно в невесомости, думала: надо взять себя в руки, надо дойти, меня ждет голодный ребенок.
Дошла на автомате, а у нас врачиха из детской поликлиники, Шушан Акоповна. Старуха Шушан еще в моем детстве была у нас участковой, и, кажется, за эти годы ничуть не изменилась. На лицо ужасная (нос – груша, седые усы и патлы, как у бабы Яги), добрая внутри. Говорит басом и притворяется строгой. Когда-то я ее боялась, потом мы смеялись над ней, «старомодным ветхим шушуном» называли, а оказалось, что имя ее с армянского переводится – «лилия». Тогда «Лилией» стали звать – прикалывались. Она живет в нашем доме, только со стороны проспекта.
Шушан сказала, что ребенок в порядке, приложила сухую коричневую руку к моему лбу, пощупала грудь. Велела поставить градусник, температура была за сорок. Я сказала, что хирург велел вызывать скорую, но чем будет питаться ребенок, если меня увезут?
– Скорую не вызывать, – скомандовала Шушан и велела Филу бежать в магазин за молочной смесью, не в обычный – в обычном ничего не было. Сама тоже ушла, пообещав вскоре вернуться.
Дальше как во сне. Прибежал Фил, сварил смесь, ребенок, не желавший брать грудь, тут же присосался к соске на рожке, что меня даже обидело. Вслед за Филом пришла Шушан, вывалила на кухонный стол горку черной гальки, по форме и размеру сопоставимой с оладьями, велела раскалить духовку, и сколько-то времени прожаривала каменные оладушки, и за этим странным занятием еще больше смахивала на ведьму. Потом она укрыла мне грудь полотенцем, обложила ее горячей галькой, укутав другим полотенцем. Я взвыла, мне показалось, что грудь взорвется.
– Ничего, терпи, потом будет легче, а завтра все пройдет, только кормить больше не будешь, – сказала Шушан и велела Филу повторять процедуру через каждые три часа, до ночи. Оставила рецепт для молочной кухни, чтобы ежедневно брать молоко и кефир, причем бесплатно.
