Викентий по-прежнему был бездвижен и безъязычен. Мама научилась сама делать массаж и уколы. Лекарств в аптеках не было, но она умудрялась доставать. Рассчитывать на ее физическую и материальную помощь не приходилось, но она обещала: «Вот выйду на работу, буду хоть ненадолго к тебе заскакивать». Как она выйдет, если дома парализованный, я не знала. Но матери на заводе, несмотря на то, что она проработала там всю жизнь, никто бесконечный отпуск за свой счет не мог предоставить. И деньги в кубышке у них заныканы не были. И никто никому не был нужен: на «Светлане» шли сокращения, отправляли на пенсию, не дождавшись законного возраста. Так поступили с коллегой матери, которая была старше ее на год, а матери до пенсии не хватало три года.
Я знала, что можно предпринять: перевезти Викентия с матерью к нам, а Фила отправить домой. Временно. Всем, включая Фила, было бы легче, но я ни за что бы на это не пошла. К тому же, кто знает, что это временно? Поправится ли Викентий? Очень сомнительно.
Все изменилось после того, как однажды электричество врезало мне очередной раз по позвоночнику, и я не смогла ходить. Лежала недолго, мать привела медсестру, которая сделала новокаиновую блокаду – уколы в поясницу. Я встала, но боли не прошли. И тогда мать договорилась с Калерией, чтобы та за деньги помогала мне по мелочам – что-то принести из магазина, покараулить ребенка, пока я хожу по делам, и т. д. Пенсия у Калерии четыреста десять рублей плюс какая-то компенсация, мы обещали платить – двести. Плата – небольшая, кило колбасы больше стоит, хотя для нас и для нее эта сумма была ощутимой. Фил взял учеников, чтобы повысить наш жизненный уровень.
Теперь я завозила мальчика в коляске к Калерии, а сама шла к хирургу, на рентген, к физиотерапевту. У меня нашли остеохондроз и объяснили, что это такое. Между позвонками находятся хрящи-амортизаторы, если они стираются, позвонки вихляются и защемляют нервы, которых там хренова туча. Болезнь эта приключилась со мной, потому что позвоночник был слабый и не вынес тяжести беременного живота. Лечение – таблетки, физиотерапия. Сходила дважды в диспансер по лечебной физкультуре, запомнила упражнения и стала делать их дома. А еще мне назначили пять бесплатных массажей, но это великая милость, потому что физиотерапевт пожалела меня.
Ходила я медленно и осторожно. Снег никто не чистил, лед – не скалывал, похоже, дворники у нас перевелись, как и продукты.
Конец марта. С утра за окном метель. Хлопья большие, мышиного цвета. Похоже на занавес, который слегка колышется. От снегопада остается пушистый саван, укрывающий кроны деревьев, а по застывшему серому небу плывут темные, свинцовые, клочкастые облака. И какое-то странное явление: большие стаи мигрирующих птиц. Летают туда-сюда, будто с ума сошли. Опознать не удается. По полету не вороны, да эти и поменьше; галки стаями не летают; голуби держатся ближе к земле, они даже высоко на деревьях не сидят; чайки по несколько штук реют или поодиночке, их ни с кем не спутаешь. Наверное, что-то в атмосфере творится, вот и мечутся неизвестные птицы. И меня охватывает сильная необъяснимая тревога.
Мать вышла на работу. В первый день зайти ко мне не смогла, торопилась домой.
– Ну как? – спрашиваю вечером по телефону.
– Как у всех. Я ведь не одна такая. И Викентий не один такой. Он, между прочим, не сумасшедший, он прекрасно понимает, что к чему.
На второй день забежала ко мне в обеденный перерыв. Говорит:
– Самое главное, что ребенок здоров, тьфу-тьфу. Когда ты его запишешь? Нельзя без имени. Как же вы его зовете?
– Мальчик.
– Это нехорошо. У моей знакомой пса зовут Мальчик, я его видела, крайне неприятное животное. Надо ребенку дать имя.
– Инки мальчикам давали имя через два года после рождения.
– Ты собираешься записать ребенка через два года?
– Что ты беспокоишься, без чего он не останется, так это без имени. А тебе нужно бы покрасить волосы.
– Надо, но сейчас не до того, а может, я вообще не стану больше краситься. Многие так делают, это стильно: молодое лицо и седая голова.
Ага, если лицо молодое, может, и стильно.
После роддома я спрашивала Фила, как он хочет назвать мальчика?
– А ты? – поинтересовался он.
– Тебе будет приятно, если мы назовем его Александром, в честь твоего отца?
– Отец в моей жизни участвовал мало. Если захочешь увековечить имя своего, я тебя поддержу.
Свидетельство о рождении я оформила через месяц. Накануне снова спросила Фила, какое имя дадим ребенку.
– Решай сама, – ответил он. – Только не Александр.
– А мне нравится. Саша, Саня, Шурка…
Фил тяжело вздохнул.
– Представь его взрослым. Он знакомится с кем-то и представляется: Александр Филиппович. А в ответ один из троих шутит: случаем не Македонский?
– Почему – Македонский?
Фил посмотрел на меня печально, как один он умеет.
– Потому что отца Александра Македонского звали Филипп.
Должно быть, Фил считал, что у нас каждый третий знает, как звали отца Александра Македонского, или надеется, что лет через двадцать люди до такой степени повысят свое образование.
